И з  у с т а в н ы х  д о к у м е н т о в  К л у б а  “П о э з и я”

 

10  п у н к т о в  к  У с т а в у  К л у б а  П О Э З И Я

Пункт 1-й - Пиши хорошо
2-й - Пиши
3-й -
4-й -
5-й -
6-й -
7-й - Не растраивайся по пустякам
8-й -
9-й -
10-й - Нарушай настоящий Устав хотя бы изредко…

                                                                    /Н.Искренко/

 

О  п е ч а т и  К л у б а  “П о э з и я”

Печать Клуба “Поэзия” лежит на всех членах.

                                              
  
                                               /Евг.Бунимович/

 

 

 

К  У с т а в у…

Лицо, ставшее членом Клуба “Поэзия” имеет право больше не писать стихов, равно как и прозы, критических и политических статейа, а также пунктов уставов.

Член Кл. “Поэзия”, ничего не пишущий в течение года, приобретает статус почетного члена.

Не пишущий в течение 5 лет – почетного председателя.

В течение 25 лет – почетного президента.

В течение 50 лет – почетной золотой статуи председателя.

                                                        /А.Левин/

 

 

________

  1. Согласно результатам референдума от 6 марта 1991 г., Клуб “Поэзия” переименовывается, называется отныне Клубом Поэзии Советского Союза, сокращенно – КПСС.

  2. В качестве КПСС, Клуб подпадает под действие всех Указов, его касающихся, в частности о его роспуске.

  3. Поскольку нет ни Советского Союза, ни Поэзии, а, фактически, и Клуба, вступить этому Указу в силу не представляется возможным.

  4. Продолжая дело борьбы в подполье (андерграунде), КПСС в    конспиративных целях далее везде сокращенно называется – Клуб “Поэзия”.

  5. Членство в Клубе есть священный долг и почетная обязанность всех граждан СССР, достигших пубертатного возраста не зависимо от религии, вероисповедания и пола.

                                                                /П.Митюшов/

 

 

Членом Клуба “Поэзия” считается любой, написавший не менее восьми строк о свойствах страсти.

                                                           
                                                                     /И.Иртеньев/

 

 

 


 

                                                                                                                                                                                                    

 

Н.Искренко. А н а т о м и ч е с к а я  к а р т а  
               К л у б а  "П о э з и я"

 

                                              
Еременко- коронованная особа КЛУБА...
Д.А. Пригов - мозг КЛУБА
Игорь Иртеньев, Владимир Друк, Виктор Коркия - зубы КЛУБА
Юрий Арабов - греческий профиль КЛУБА
Евгений Бунимович - галстук-бабочка на голой и местами волосатой шее КЛУБА
Марк Шатуновский - сонная артерия КЛУБА
Леонид Жуков - БЮСТ КЛУБА
В.Аристов - подвздошная впадина КЛУБА
Геннадий Кацов - бицепс КЛУБА
Байтов и Бараш - внутренние органы КЛУБА
Гандлевский - время от времени воспломеняющийся апендикс КЛУБА
П.Митюшов - заместитель (заменитель?) гениталий КЛУБА
Ю.Гуголев - член КЛУБА
Рубинштейн - внештатный соловей КЛУБА
Сухотин, Кибиров - пушки... (далее не разборчиво)

 

Af3.jpg (7982 bytes)

                                                    

 

                                                                                                                                                                              

И з  г а з е т н ы х  в ы р е з о к...

 

18 октября в помещении журнала "Юность" Клуб "ПОЭЗИЯ" в очередной раз отпраздновал открытие сезона. Любопытно, что при отсутствии регулярной деятельности Клуба, открытия и закрытия сезонов проводятся систематически, 
да еще по нескольку раз.

                                                                                                                            (Газета "Гуманитарный фонд". №15/48/. 1990)

 

__________

 

Н Е  Н У Ж Н О  Н И К О М У ?

Вечер поэтов новой волны (как они сами себя называют) прошел в ЦДЛ. Выступали Игорь Иртеньев, Евгений Бунимович, Юрий Арабов и Нина Искренно. В вечере также принял участие внезапно появившийся из-за кулис, а именно пришедший из нижнего буфета Александр Еременко, который прочел два стихотворения и снова отправился в нижний буфет.

Однако же аншлага не было. Неплотно рассевшиеся зрители занимали только 6-7 первых рядов. Но зато, очевидно, пришли самые верные почитатели талантов. Евгений Бунимович прокомментировал ситуацию так: “И невозможное возможно, когда не нужно никому”.

Итак, литературные “профи” вечер игнорировали. О чем-то это говорит?

Определенно, стихи поэтов новой волны подчас не мыслятся вне злобы дня, интересны лишь в контексте наших катаклизмов, и у них не отнять их крайней политизированности, укорененности в современной массовой культуре, ориен тированности на жаргон. Все это подчас превращает их поэзию абсурда в “клевые фени” и “корки”.

Как бы то ни было, на вечере никто не злобствовал, не слал глупых записок, много рукоплескали.

Вечер носит семейный характер, как на большом дне рождения, когда пришло много народу, с присущей ему иронией высказался Игорь Иртеньев.

                                               (Газета "Московский комсомолец". 5 июня. 1991)
                           Елена Снежника

 

___________

 

П О Э З И Я   В О К Р У Г   С М Е Х А

Афиша приглашала на вечер поэзии с нетривиальным названием — “Лучшие стихи сезона”. Стало действительно интересно, что же произошло в поэзии за указанный “сезон”? Ведь вряд ли кто скажет, лучшим стихотворением какого сезона является пушкинское “Я помню чудное мгновенье” или лермонтовский “Парус”. И правда, может ли поэзия быть летней, осенней, демисезонной или, скажем, квартальной, декадной и т.п.? Конечно, нет! Очевидно, организаторы “лучших стихов, сезона” иронизировали по поводу возможного понимания поэзии как явления сезонного. Тем более, что в участниках вечера значились известные поэты-“иронисты” — Ю.Арабов, А.Еременко, Л.Рубинштейн, Д.Пригов, И.Иртеньев, В.Друк и др. (читатели нашей газеты уже могли познакомиться с творчеством И.Иртеньева). Так, вполне настроившись на иронический лад, я и вошел в уютный ДК на ул. Герцена. Небольшой зал был переполнен зрителями. Царило веселое оживление и доброжелательное ожидание начала. И вот вечер открыт.

Ведущий поэтической программы поэт Е.Бунимович остроумно и не раз пошутил по поводу “лучших” стихов именно этого “сезона”, чем окончательно закрепил шутливый тон вечера. Бурные восторги — смех, овации собравшихся буквально не прекращались с самого начала чтения стихов. Арабов, Строчков, Искренко, Бунимович — хохот, аплодисменты, стон... Стоп. По мере того, как авторы сменяли друг друга, веселье в зале нарастало. В чем дело, подумал я, может, это вечер юмора, телепередача “Вокруг смеха”? Но нет же, все участники встречи состоят в клубе с красноречивым названием “Поэзия”, который, по словам ведущего, “три года назад вышел из подполья”. Так поэзия ли это?

В стихах Арабова по ходу чтения всплывали раз за разом то Энгельс, то Дзержинский, то Маркс, то Ворошилов, то Фарадей, то Деникин и Дантес, то Юденич и СПИД. Эта карусельная пестрота кружила голову, вызывала удивление, ощущение контрастности и яркости поэтической картины. Арабова сменяет Строчков, и фейерверк продолжается — Фучик, Корбюзье, Гамлет, Зиганшин, папа Карло и Буратино лихо сменяют друг друга. Интересно, не правда ли? И со смыслом:

Верните Буратино в полено.
Дураку не надобно свободы,
дураку от нее одни, убытки...

                        (В. Строчков)

Вот читает лучшие стихи сезона Е.Бунимович: “...группа цыган на Казанском вокзале вводит бригадный подряд”, “тихо шизел в коммунальной застройке женщин любил в человеко-койке...”, “...дизайн Джугашвили”, “не служил ни в гестапо, ни в торговой сети...” смех, смех, смех! Но ведь и, кроме смеха, есть что-то, вам не кажется? Есть что-то от нашей жизни, замороченной, задураченной до абсурда, до смеха до горького смеха. Это “что-то”, этот горьковатый привкус царящего в стихах веселья, и есть поэзия. Много ее или мало? Чего больше: фокусов или настоящей литературы? Время покажет. А пока зал смеется, рушатся старые догмы, и мы становимся свободнее, а это уже немало.
                             (Газета "Московский автотранспортник". №26. 29 июня - 5 июля. 1989)         Аркадий Семенов

____________

 

Э Т О  Б Ы В А Е Т  Н Е  К А Ж Д Ы Й  Г О Д

10-ЛЕТИЕ ПОЭТИЧЕСКОЙ СТУДИИ КИРИЛЛА КОВАЛЬДЖИ

А именно такая дата и будет в меру горжественно отмечаться 29 ноября в Музее Маяковского на Лубянке. Возникшая, как можно вычислить, осенью 80-го, студия быстро стала широко известной благодаря своей небывалой по тем временам терпимости, ему была обязана, впрочем, единственно личности руководителя Кирилла Владимировича Ковальджи. Неудивительно поэтому, что все, кто только сейчас есть, так или иначе, а тогда не избежали. И вот теперь мастера слова, как маститые, так и совсем еще знаменитые, соберутся в этот день, чтобы обсудить? вспомнить? встретиться? — Поздравить! Да, но и — встретиться. То есть — оказаться лицом к лицу. Столкнуться, другими словами, с суровой реальностью, которая. Короче — встретиться на нейтральной территории, с тем чтобы собраться. А поскольку теоретически там можно будет увидеть практически каждого, то обидно в любом случае было бы это пропустить. Все-таки 10 лет, черт возьми, все-таки 10 лет!
(
29 НОЯБРЯ 19-00 МУЗЕЙ-КВАРТИРА МАЯКОВСКОГО)

                                                                                                                      (Газета "Гуманитарный фонд". №14/47/.1990)

 

____________

 

В июне ожидается акция закрытия Клуба "Поэзия" с инсталяциями, экспозициями, акциями, композициями, перфорациями.

                                                                                                                     (Газета "Гуманитарный фонд". №24/42-75/. 1990)

_________

 

 

Н О В О С Т И

17 мая состоялось закрытие сезона в Клубе "Поэзия". За исключением В.Друка, В.Коркия и Д.А.Пригова, подписавших временные контракты с иноземными клубами, и И.Иртеньева, затерявшегося где-то между "Взглядом", "Огоньком" и няньчанием только что родившегося сына (!!!), наличествовал практически весь основной состав. С большой теплотой после длительного отсутствия друзьями была встречена Ю.Немировская.

Опасаясь обвинений в снижении творческой потенции, свои новые стихи прочли В.Эфроимсон, В.Строчков, А.Левин, Н.Искренко, С.Литвак, В.Тучков, М.Шатуновский. П.Митюшев экспонировал цикл "16 стихотворений на экспорт", выполненный при помощи вдохновения, бумаги, полиэтилена, хлорвинила, пишмашины, ножниц и рвакли. Выступили гости клуба С.Левина и В.Щадрин. Е.Бунимович, узурпировав роль ведущего, ничего поэтического не изрек.

Остаток вечера команда провела в жутко кооперативном кафе, ужиная пельменями. В танцах под саксофон отличились Искренко, Немировская, Бунимович и Эфроимсон. До ламбады дело не дошло.

                                                (Газета "Гуманитарный фонд". №24/42-75/. 1990)
                                      В.Тучков

                                                                              

 


 

                                                                                                                                                

А к ц и и и в ы с т у п л е н и я К л у б а "П о э з и я"

 

Af4.jpg (5411 bytes)

Af1.jpg (7019 bytes)

Af2a.jpg (5694 bytes)

Af2.jpg (8035 bytes)

 

__________

Сегодня многие так или иначе обеспокоены судьбой Клуба "Поэзия" и отсутствием сколько-нибудь вразумительной информации о его деятельности. В связи с этим сообщаем, что Клуб функционирует по заранее обдуманной и принятой к сведению программе и всякие опасения, касающиеся как его экзистенциально-правовой основы, так и креативно-массовой работы можно считать безосновательными. В частности, после традиционной серии успешных открытий сезона 90-91 годов, после ряда фракционно флуктуационных поэтических выбросов и кулуарных мистификаций, а также после массового выхода на митинг 20 января, Клуб приступил к осуществлению новой широкомасштабной акции под названием "Коллективные бездействия", продолжавшейся с 21 января по 5 марта включительно. В ходе акции обнаружилось, что примерно каждый пятый из постоянных авторов Клуба настолько проникся духом коллективизма, что все это время находился в особо интенсивном творческом затишье, не создав ни одного понастоящему бессмертного произведения. Далее, каждый седьмой почел своим долгом сжечь написанное им в указанный вромежуток а те, кто никоим образом не смог подавить в себе зуд созидательной деятельности, осуществляли ее в обстановке строгой секретности под вымышленными именами или, хотя бы, подделывая даты. Так или иначе впечатление коллективного бездействия удалось создать максимально простыми средствами и в строгом соответствии с правилами хорошего литературного вкуса.

                                                                                            Нина Искренко

P.S. 6 марта состоялся творческий отчет о коллективном бездействии в редакции "Юности".

(Газета "Гуманитарный фонд". №15/33-64/. 1991)

 

_________

Постепенная политизация Клуба “Поэзия” привела к тому, что 28 марта усеченный вариант Клуба вышел на запрещенный Президентом митинг на Манежной. Примечательно, что место сбора – редакция а “Юности”.

                                                                                                                                (Газета "Гуманитарный фонд". №15/33-64/. 1991

 

_______

 

А к ц и я   М О С К О В С К О Г О    К Л У Б А    “Р  О Э  Z  I  Я”

ИНФОРМАЦИЯ:
Московский клуб “Поэзия” объединяет тех, кого критика ввиду безысходности именует “новой волной”, “авангардом”, “андеграундом”, “постмодерном” и т.д. В клубе мирно сосуществуют концептуалисты, неоклассики, полистилисты, метаметафористы, иронисты и просто поэты.

ЦИТАТА:
Наиболее известный и многочисленный клуб “Поэзия” организовался в 1985 году благодаря инициативе Леонида Жукова, сумевшего получить разрешение на проведение клубных встреч в одной из жилищных контор на окраине Москвы. Здесь сошлись наиболее яркие звезды московского андеграунда разных поколений, такие, как Дмитрий Пригов, Нина Искренко, Игорь Иртеньев, Лев Рубинштейн, Евгений Бунимович.

Довольно быстро выявились три главные группировки, в основе которых лежали как эстетические, так и личные пристрастия. Пригов, Рубинштейн, Айзенберг, Гандлевский, Кибиров, Сухотин объединились в группу “Задушевная беседа”. Искренко, Бунимович, Арабов, Иртеньев, Еременко, Строчков, Левин, Шатуновский, Немировская составили “Третье объединение”. Левшин, Кацов, Бараш, Байтов, Дарк назвали свой кружок “Эсилон-салон”.

                                    Елена Трофимова. Московские поэтические клубы 1980-х годов.
                                                                                                                             “Октябрь”, 1991. № 12.

 

ПРЕЗЕНТАЦИЯ:
Первой официальной презентацией клуба “Поэзия” можно считать скандально-нашумевший вечер в клубе фабрики “Дукат”, уже вошедший в легендарную историю московских тусовок.

СВИДЕТЕЛЬСТВО ОЧЕВИДЦА:
...поэтический вечер в ДК завода “Дукат” летом 1987 года: деликатные любители поэзии штурмовали черный ход и окна клуба, как рок-фанаты на концерте заезжего кумира.

                        Владислав Кулаков. Лирика
это то, что требуется. “Знамя”, 1991. № 12.

констатация: С тех пор многое изменилось. Поэты — члены клуба получили достаточную известность, появились многочисленные публикации, вышли книги стихов... В ситуации распада еще недавно столь многочисленных московских поэтических клубов и андеграундных групп не избежал полураспада и клуб “Поэзия”. Однако, быть может, благодаря неиссякаемой творческой энергии и человеческой неуемности Нины Искренко, которую Андрей Вознесенский диагностировал как душу клуба “Поэзия”, клуб продолжает влачить свое призрачное, фантомное существование, изредка ошарашивая праздных москвичей своими акциями, проходящими в режиме “Бродячей собаки”.

АКЦИИ: Из акций последних лет наиболее запала в души москвичей и гостей столицы “заключительная акция по подведению итогов коллективного бездействия” в очереди перед московским “Макдональдсом”. (Март 1991, автор Нина Искренко.) Акция закончилась во дворе Литинститута принятием в члены клуба А.И.Герцена с одновременным вручением ему переходящего знамени клуба, которое ему удалось удержать до рассвета.

Существенный резонанс имели Первые Ерофеевские чтения в вагоне электрички “Москва Петушки” (авторы Павел Митюшев и Владимир Тучков), а также Альтернативные Ерофеевские чтения “В поисках Московского Кремля” (авторы Павел Митюшев и Нина Искренко). Достойны упоминания акции “Как пережить эту ночь?” (13 января 1992 года на катке Патриаршего пруда), “Каникулы без Бонифация” (летом 1992 на борту т/х “Валерий Брюсов”) и другие. Помимо московских поэтов, в них участвовали поэты Джон Хай (США), Брюно Эдельман и Кристина Зейтунян (Франция), Рашми Синг (Филиппины)...

 

АКЦИЯ АНДЕГРАУНД СТЕЙШН или КЛУБ “ПОЭЗИЯ” ПРОТИВ ЧАСОВОЙ СТРЕЛКИ состоялась 14 мая 1992 года в Московском метрополитене им. В.И.Ленина (автор Владимир Аристов).

Участники акции располагались на всех станциях кольцевой линии у последнего вагона (против часовой стрелки): А.Воркунов (Белорусская), Евг.Бунимович (Краснопресненская), Д.Томилин (Киевская), И.Иртеньев (Парк культуры), С. Литвак (Октябрьская), П. Митюшев (Добрынинская), Бонифаций (Павелецкая), М.Шатуновский (Таганская), В. Тучков (Курская), Д. Хай (Комсомольская), Н. Искренко (Проспект Мира), В.Аристов (Новослободская) каждый из участников проезжал ровно одну остановку, передавая следующему свой текст и текст-экспликацию автора акции В. Аристова.

 

                                     * * *

                                            Владимир АРИСТОВ

U N D E R G R O U N D   С Т Е Й Ш Н

Сейчас, когда прошел период полураспада тоталитарного строя, так называемый андеграунд искусства может попытаться сделать шаг в ту сторону, куда раньше вход был морально заказан и физически закрыт для него — в андеграунд официозный, в эти пустые ныне подземные лабиринты, олицетворяемые пространством московского метрополитена (undergraund-a). Можно ли выйти из этого окаменевшего золотого сна? Но выйти без разрушения или отторжения только во внешний знаковый текст, — из долгой аморфности путем внутренних движений переводя дыхание в открытую, сохраняющую время рефлексию.

Мы увидим то, что знали с детства: железный сад "Маяковской", подземное небо Дейнеки в заслуженной потемневшей позолоте с синей бездонной смальтой — это все сопровождало нас в еженедельном погружении в эту усыпальницу, в мавзолей не столько ушедшего времени, сколько невоплощенного будущего. Теперь это пустота, но потенциально агрессивная, ибо каждый день с людьми совершается странный мистериум: они погружаются в подземное царство, их протягивают сквозь темноту забвения, и, наконец, на новых неожиданно возникающих станциях они могут вздохнуть свободно и выйти на землю. В отличие от западных подземок не транспортная функция здесь важна: станции как череда видений (это особенно явственно на кольце) должны проходить сквозь глаза. В элевсинских мистериях испытуемых в обиталище Аида ожидало бронзовое дерево сновидений. Так же и здесь — неразгаданные символы встречаются постоянно. На месте разрушенного храма должен был возвыситься дворец, или башня до неба, — котлован залит теперь водой, почти под дном этого светского пруда находится метростанция, переназванная по имени известного анархиста, и в ее свечении таинственной эклектики запечатан быть может искаженный Китеж-сон, но о чем?

В краткой акции на станции "Маяковская" можно попытаться противопоставить непроизвольности обычных ритуальных движений произвольность своих действий и слов. Хотя голоса не слышны и на пять шагов, могут звучать стихи. Рядом с бюстом (повторяющим новодевичье надгробие) поэта — воспевателя и жертвы этого фантомного мира. Чтение стихов — не у наземного памятника, а в сдавленности подземного мира. По-видимому здесь достойная платформа для "граждан и гражданок ночи". Но в этой есть и мемориальный смысл. Можно увидеть здесь "просто людей" — истинных андеграундов наших времен, мелькнувших меж мраморных отражений, как сновидения. Надо разорвать этот бесконечно повторимый ряд военно-спортивных упражнений во сне, пограничники и дискоболы да снимут свои шинели и дискоболки и выйдут из каменной скорлупы людьми. Попробуем раскрыть этот элевсинский элизиум иллюзий.

 

 

* * *

Дмитрий ПРИГОВ

ЧТО РУССКОМУ ЗДОРОВО — ТО ЕМУ И СМЕРТЬ

Конечно же, без России жить невозможно. Это знает каждый русский, и я тоже на себе это испытал, во время недолгого, но поучительного пребывания за рубежом. На своем скромном опыте я и испытал судьбу чужака, когда за пределами срока обаятельного дружеского визита начинается обыденная жизнь в чужом тебе зарубежии, когда бредешь ты по как бы оббитым мягкой штофовой тканью очаровательным улицам, смотришь на загорающиеся в раннем зимнем вечернем воздухе приветливые огоньки окон и хочется закричать: “Лю-у-у-у-дииии! — и нет ответа. Твой крик за пределами их разрешаемости, как будто плачет-страдает таракан какой, или муравей хрупкий что-то тщится выкрикнуть. Да кто услышит.

Ясно, что большую роль играет самополагание — кем ты себя мыслишь и полагаешь в этом пространстве и времени, где ты полагаешь дом свой — от этого зависят твои претензии и ожидания, степень мрачности окружающей ауры и идентификации с ней.

Конечно же, родина — это не березки, не зайчики, не колоски, не белочки, скачущие среди залитых горячим солнцем изумрудных полян, не облака, улетающие на восток к золотому и ласковому Китаю. Это даже не твой дом и не улица, хотя, всякий раз отъезжая от них километров на 30, я буквально сейчас же чувствую опять-таки тоску, тоску некую, некую душевную недостаточность.

Что же, что же это такое? Да об этом расскажет вам любой русский. Говорят, что подобное случается и у иноземцев, но, наверное, не такое и не так как-то, попроще как-нибудь, менее интересно и глубоко, что ли. Хотя, конечно, все люди равны и в своих рефлексиях, и в своих переживаниях, независимо от их расовой, национальной, религиозной, трудовой и половой принадлежности. Все равны, но все же у иноземцев это как-то не так происходит.

Вот собака, например, переезжает в другое место — тоже ведь, бывает, далеко, в другие страны, как бы эмигрант. А все она о хозяине плачется, о руке, можно сказать, дающей. Нет, это не по-русски.

Или кошку, например, увозят в другой дом — она тоже по дому тоскует, но тоскует как-то конкретно, здесь и сейчас, а русский человек тоскует наперед, так сразу и навсегда.

То есть он тоскует в месте своего пребывания о месте своего пребывания, но как бы в его чистом, идеальном, недостижимом образе. Тоскует он с точки зрения будущего, вечности, явленной ему как нечто недостаточное в окружении его и не могущее быть ничем восполненным. И переживается это как прирожденное сиротство, актуализирующееся конкретно и даже соматически при пространственных перемещениях. Тяжело, Господи, ох, как тяжело, Господи! Словно пропасть какая, не заваливаемая ничем. Ужасом и холодом веет оттуда. Русский — изгой в доме своем. Бежит он от этого, мраком дышащего хаоса, бежит и натыкается на иноземца, кричит ему, плачется, да тому не понять. Он все о месте, да времени, да все тоскует, что от домика своего в Калифорнии удалился на столько-то километров. Иноземец он что? — он существо четырех измерений, держащих его, придающих ему ощущения верности стояния, либо, при перемещении, перемене локуса, говорящих ему о возможном мелком ущербе чувств и ориентировки.

Впереди русского — пропасть, позади — пропасть, по бокам — пропасти! Нету русскому человеку пристанища в этом мире!

И берет русский человек пистолет в руку или еще какое орудие мести самому себе, как существу временному и пространственно униженному, т.е. метафизически беспутному, и уходит на свою родину, вернее — Родину.

Так вот гибнет русский человек за Родину, и нету слаще, как погибнуть за Родину!

 

 

* * *

                                                                        Нина   ИСКРЕНКО

         (место — смещение — путешествие — изгнание...)

В местах далеких от совершенства любое перемещение часто кажется нам желанным и заманчивым, как увлекательное путешествие. И даже более того — как выход из тупика. Освобождение. Исход.

Вопрос: а существуют ли места, достаточно близкие к совершенству? Ответ очевиден. Да. Как это ни нелепо.

Например, Дом. Организованная некоторым образом куча камней и досок, ограничивающая пространство, где живут любящие друг друга люди. Микроскопически малое место с чудовищной плотностью внутренней энергии, эмоционально заряженный черный ящик. Никакие перемещения и путешествия гам, в сущности, не нужны и не возможны. Разве что свет включить или зубы почистить. Не возможны и не нужны, как искажающие пространство Числа и Духа, Утреннего Вздоха и Чистого Полотенца.

Или Сад. Секундное ощущение приближения к горнему, к Непроизносимому Всуе, ветер, стирающий краску стыда, бескорыстная забывчивость и шелестящая в траве благодать. ЯБОЛЬШЕНЕБУДУ, произнесенное со слезами на глазах.

Или Сон. Вот уж славное местечко, допускающее любые виды смещений или искажений, и именно поэтому абсолютно неискаженное. Уж там-то я могу себе позволить не только выйти в открытый космос в краснознаменных штанах с серпом и молотом, но и душу вашу бесценную, мон шер, бесцеремонным образом вывернуть наизнанку.

Только Изгнание ломает часы и отбивает всякую охоту к мифотворчеству, граничащему с высокомерным самоуничижением. Изгнание — это ад, и любой его вид лишает нас всех перечисленных выше возможностей. Не говоря уж о многих других.

                                                                                            3.7.92.

 

 

* * *

                                                                                                       Евгений   БУНИМОВИЧ

НЕТ РОССИИ КРОМЕ, РОССИИ И ПАТРИАРШИЕ ПРУДЫ ПОСЕРЕДЬ НЕЕ

возникла еще во студенчестве моем догадка мысль гипотеза никакой земли кроме россии нет и быть не может а все другие страны кгб придумало как дезинформацию легенду подвиг разведчика есть только отечество наше свободное советский оплот и надежный союз

стоило принять эту гипотезу как все непостижимые прежде факты сами собой уложились в соответствующие ячейки явив стройную картину мира не хуже Эйнштейна с его независимостью скорости света от движения источника и наблюдателя стало быть того же гебешника и топтуна

отъезд разномастных соотечественников на общую историческую родину никак моей гипотезы не опровергал и даже переводил проблему в область как бы метафизическую где израиль воплощал всю закордонность сразу как некий аид

да и письма оттуда авиапочтой подтверждали догадку стоило взглянуть на даты почтовых штемпелей кто ж это такой самолет видел чтоб два месяца а то и все пять летал без посадки как летучий голландец какой так что на дураков рассчитывали господа хорошие

однако дураков нет и убеждения моего что нет россии кроме россии как нет земли кроме земли не поколебал и выход в некоем париже книги моих стихов просто нет такого города парижа ибо книжечку мою на чистом русском языке тиснули а разве на таком языке в париже говорят

ну был я в этом вашем Париже крутой диснейленд устроили город как настоящий голуби механические а на голову гадят как живые а вот статую свободы и в париж тычут и в нью-йорк реквизита не хватает

так что нет земли никакой кроме россии а посередь россии патриаршие пруды бездонные и необъятные а кто от прудов на три шага отойдет да на три дня отъедет тот тоску чувствует неизъяснимую называется которая ностальгия

и приехал тут к нам на патриаршие джон хай американец из сан-франциско а ящик водки не моргнув выжирает видали мы такое сан-франциско оно же коломенское проезд до станции метро Лубянка выход из первого вагона налево второй этаж четвертая дверь пароль стихи не нужны? ответ не нужны! тогда стихи

            разве выносимо расставаться
            растворяться в импортной дали
            если человек 15-20
            составляют население земли

            разве есть поэт кроме еремы
            разве польза есть кроме вреда
            разве существуют водоемы
            кроме патриаршего пруда

                                                                        Патриаршие пруды. Июль 1992

 

 

                    * * *

                                                Марк ШАТУНОВСКИЙ

ПЕЙЗАЖ ЗА ЗАВТРАКОМ

(Отрывок)

Ты не видишь, дождь смыл все пейзажи с окон, размыл город, и теперь вокруг нас ровное и скучное пространство. Дождь идет даже у нас в ванной. А помнишь, как в позапрошлом году у нас в гостиной на Новый год выпал снег. Той же зимой из кабинета в столовую промчался скорый поезд. Я не понимаю, откуда взялись рельсы, но они там до сих пор, и я каждый раз спотыкаюсь, когда подхожу к книжному шкафу — никак не привыкну к ним. Ближе к зиме начинает дуть из картин. У пишущей машинки от холода сводит суставы, и лампочка на письменном столе по ночам покрывается инеем.

Хорошо, что больше незачем смотреть в окно. Это мне мешало. А ведь я ехал в том поезде. Через кабинет в столовую, а потом мы вылетели из тоннеля на подавляющий простор зимнего пейзажа. Мы промчались по родной стране из края в край, и по пути нам из земли вырастали все церкви, когда-либо построенные здесь, даже если потом они были разрушены до основания. Долгими вечерами мы успевали заглянуть в каждое окно проносившихся мимо деревень. В их освещенных квадратах, как пантомима, наскоро разыгрывалась чья-нибудь неповторимо банальная судьба. Со всех сторон их обложила зима. Зима — это синоним моей родины.

Проводница приносила чай. Приходили поболтать попутчики — все больше знакомые. Садились играть в преферанс. Я ехал в купе. А со мной в зеркале на двери тот, кто подглядывает за нами из зеркала у нас в прихожей. Когда он надоедал мне, я задвигал его вместе с дверью в полую стенку купе. Пусть дверь у меня открыта — сидишь на виду у всех проходящих по коридору — только бы не видеть его физиологичную физиономию.

Мне надоели его жалобы. Он все мне рассказывал о какой-то женщине, с которой жил и которая была отражением той женщины, которую он оставил по эту сторону зеркала. Она была во всем как настоящая, только не могла распорядиться своей жизнью независимо от той женщины, чьим отражением была. Дошло до того, что однажды она взяла и кухонным ножом перерезала себе вены, но кровь у нее не пошла. Она стояла посреди кухни и плакала.

Поезд мчится, а он сидит себе, задвинутый в стену. Плевал я на него с его душещипательными историями. Но вот железнодорожная насыпь посреди кабинета — я боюсь, что в задумчивости попаду однажды под поезд прямо у себя в кабинете. Пожалуй, такая смерть будет считаться самоубийством.

Итак, он все-таки ушел жить в зеркало. Поменял шило на мыло. От самоусовершенствования перешел к хватанию всего, что попадется под руку. Активность — свойство мещанства. Интеллигент всегда беспомощная пассивная букашка, которую прокалывает иглой любознательный садист — тот и другой в одном лице.

Отчего он сделал этот шаг, за который придется расплачиваться всю жизнь, пока полностью, до последнего витка не размотается спираль его принудительной души? С чего эти крайности? Всему причиной подслушанный им обрывок диалога между его женой и одним их общим знакомым.

Он как раз собирался вылезти из зеркала в прихожей. Все это — его проклятая способность исчезать по ту сторону зеркала. Она свалилась на него, как забулдыжное пьянство. Он уходил в зеркало и пропадал там месяцами. Жена не говорила ничего. Только он видел, как в ней росло внутреннее напряжение, и когда она входила в комнату, его било, как током. Это его подстегивало, и он еще на несколько дней убегал в зеркало. Такие конфликты из тех, чье разрешение никому не приносит облегчения.

Теперь он сидит в простенке вместе с задвинутой дверью. Теперь у него есть время подумать. Поезд тем временем прокладывал одному машинисту понятный маршрут в ночи. На тысячи километров спереди, сзади, справа и слева простиралась утопающая в зиме и сама ставшая зимою наполовину выдуманная страна. Я учусь сильно и безнадежно любить ее.

Я расчерчу ее на клеточки, я перерисую ее в своей памяти. Клеточку за клеточкой. Чтобы ни клочка не потерять, не выпустить из виду. Как Тот, кто распоряжается всем нашим мирозданием, не упускает из виду ни одной самой захудалой молекулы.

Любимая, я законсервирую тебя у себя в душе — в этой импортной консервной банке. Потом мы решим, что будем с этим делать. Будем изучать и описывать ландшафты отдельных местностей, планы городов. Станем бородатыми солидными натуралистами. Будем подносить к глазу лупу и улыбаться, как улыбаются люди в собственных кабинетах, обставленных дорогой прочной мебелью, с фотографиями себя на Памире, на Тянь-Шане, на Алтае, на церемонии присвоения звания почетного академика в Британской академии наук.

Будем любить собак. Резать их. Ставить на них опыты. И любить. Сидеть после опытов на скамейке на бульваре и кормить, и гладить бездомного Полиграфа Полиграфовича.

А если и это не принесет нам счастья, станем бессовестными прожигателями жизни. Будем прожигать ее окурками, проливать на нее пиво, замусорим ее шелухой высосанных креветок.

У нас бесконечное множество вариантов, и мы остановимся на каждом, только бы нигде не застрять навечно, не дать загнать себя в угол.

Разве не воспитали в нас любовь как общественное чувство. Или мы не дети своей страны, или нас вырвали из времени и мы кометы без национальности, пороков и недостатков. Мой недостаток — это сентиментальная общественная любовь. Общественная повинность, ставшая потребностью. В кровь впитанное рабство.

И поэтому, ни минуты не задумываясь и ни в чем не сомневаясь, я пишу совершенно тебе не нужные и никогда тобою не читаемые любовные мадригалы, о, моя холодная родина.

Я потому мчусь сейчас в поезде, еду в этом пропахшем выделениями желез внутренней секреции вагоне, в купе, прямо за стенкой которого активно посещаемый туалет, где по полу вагонная качка мотает из сторону в сторону пролитую мимо унитаза пьяную мочу, что никак не излечусь окончательно от хронического пафоса, с которым ты существуешь во мне.

 

                                        # # #


Этой акцией клуб “Поэзия” переходил из анде-граунда социально-литературного (ибо его уже нет) в андеграунд реальный, то бишь в метро, осуществляя таким образом деметафоризацию пространства. Выступление поэтов на станции “Маяковская” у подземного бюста поэта перекликалось? отзывалось? пародировало? знаменитые выступления поэтов в 60-х годах у Маяковского-наземного, а шум проходящих поездов осуществлял функцию сгинувшей цензуры, неумолимо заглушая абсолютно произвольные куски читавшихся текстов.

РЕКЛАМА: Регулярно и подробно о фантомном существовании клуба “Поэзия” в режиме бродячей собаки оповещают своих читателей газеты “Гуманитарный фонд” и “Благонамеренный кентавр”.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: Четыре коротких эссе на тему МЕСТО — СМЕЩЕНИЕ— ПУТЕШЕСТВИЕ— ИЗГНАНИЕ... были предложены поэтам — членам клуба американским поэтическим журналом "Five fingers" (“Пять пальцев”), издающимся в Сан-Франциско.

 

                                                                                                                                    К  с п и с к у