Пригласительный билет на премьерный спектакль 
в театр  МГУ 13 октября 1990 года

 

 

траектория улитки

мистерия 1953 года

(проект спектакля)

 

 

 

1.

 

 

     Вносят утро. Электрическую лампу под стеклянным абажуром, покрытую розовой кисеей. Проезжает картонный трамвай и звонит велосипедным звонком. Из подъезда дома, напоминающего неумелую декорацию, выходит баба в сером пуховом платке, ватнике и валенках, с мусорным ведром. Идет к мусорным контейнерам, выставленным у зрителей под самым носом. Опрокидывает ведро и стучит его краем о борт контейнера, чтобы вытрясти налипший на стенки и дно ведра мусор. Металлический лязг вспугивает стаю ворон.

     Утро, тем временем, вносят в одну из квартир того же бутафорского дома. Ставят на тумбочку у кровати. В комнате двое. Мужчина в постели. Женщина у допотопного зеркального шкафа. Между ними глубокое старинное кресло со следами отсутствия кого-то значительного. Под письменным столом глубоченная огромная нора. Мужчина лежит, прикрыв глаза. Женщина с дымящейся во рту папиросой достает один за другим бессчетное количество нарядов из шкафа и непрерывно переодевается.

     Баба с ведром исчезает в подъезде. Вороны садятся на контейнер и клювами ворошат мусор. Ветер треплет вывешенный на дверях подъезда плакат, призывающий на воскресник жильцов дома.

 

     В комнате.

 

     Женщина: Шкаф полон теткиных платьев. Слышишь, какие они шуршащие.

     Мужчина: Закрываю глаза и словно слушаю осень в лиственном лесу.

     Женщина: Орнаменты, шитье бисером, позументы - ведь кому-то приходило все это в голову.

     Мужчина: И это все, что осталось от претензии на окончательную эстетизацию жизни. Во времена твоей тетки казалось, что все уродливое и агрессивное сделалось чудовищным анахронизмом и вот-вот отомрет. Все станут счастливы, будут носить только такие платья и благоухать.

     Женщина: А-а, ты тоже чувствуешь запахи тонких выветрившихся одеколонов, которыми от всего этого веет.

     Мужчина: Да, неистребимые, как астма. Так пахнут старые мысли, когда те, кто их думал, рассыпаются в прах.

     Женщина: Какая тесная юбка... Как тебе голая спина? А на пояснице бант?

     Мужчина: Напоминает летающее насекомое. Стрекозу.

 

     Женщина меняет наряд.

 

     Она: Послушай, ты можешь представить себе женщину, носившую такую пышную юбку и эту кофту с воланами, в постели с мужчиной. По-моему, самое большое, что она могла позволить, поцеловать руку.

     Он: У меня предубеждение против этих вещей. Все они с покойника. Мне страшно, когда ты надеваешь их на себя. Словно ты можешь заболеть смертью.

     Она: Мы все ею давно уже заболели. А вообще-то эти фасонные женщины довольно легко раздевались. Охотно сбрасывали с себя эти запутанные одежды - они в них хорошо ориентировались. Имели опыт и были лишены предрассудков.

 

     В процессе переодевания снимает юбку, достает из шкафа и надевает теткино старомодное белье.

 

     Она: представляешь, тетка раздевалась и оставалась перед усатым вальяжным мужчиной в этих расшитых батистовых трусах по колено.

     Он: Мужчина тоже был в полосатых кальсонах. Нет, заболеть смертью и быть смертным - не одно и то же. Мы все когда-нибудь умрем. В конце концов, жизнь дается совсем не для того, чтобы избежать смерти. Заболеть смертью - значит отклониться от естественного движения к ней. От пути к смерти, заложенном в нас генетически, при рождении. И перестань примерять эти тряпки. А то ты кажешься всеми теми женщинами, которые носили их до тебя. И все мужчины, которым они принадлежали, через них прикасаются к тебе.

 

     Женщина влезает в широченную бархатную юбку. Закуривает новую папиросу.

 

     Она: Вот именно, мы все уже давно заражены смертью. Это моя тетка умерла естественной смертью здесь, в этом старом кресле, как пиковая дама, хотя носила бациллы смерти в складка своих платьев. Шелковые и бархатные тяжелые складки самое надежное место обитания для бацилл. Хочешь порыться в складках моей юбки, - ты найдешь очаровательную парочку, готовую размножаться, как только представятся благоприятные обстоятельства.

 

     Подходит к постели, задирает юбку и накидывает ее полог мужчине на лицо.

 

     Он (из-под юбки, сдерживая дыхание): Ты меня запугала. Я задыхаюсь.

 

     Женщина отходит от постели. Снимает юбку и раздетая подходит к окну.

 

     Она: Не бойся, это старые доброкачественные бациллы. Они обещают легкую добропорядочную смерть. Это лучше, чем надышаться кишащим слякотным воздухом этой прокаженной зимы.

 

     На улице. Трамвай проезжает в обратную сторону. Опять звенит велосипедный звонок. Кто-то спрыгивает с подножки и, сутулясь, пряча лицо в воротник, скрывается в подъезде. Двое пионеров выводят на прогулку сторожевых собак.

 

     1-ый пионер: У нас самая сильная армия в мире. Танки - раз, самолеты - два, катюши - три.

     2-ой: А конница Буденного? Мы одной конницей можем.

     1-ый: Нет, конницей теперь войну не выиграешь. На границе - другое дело. Вот, когда мы с Полканом будем на границе служить...

     2-ой: И военачальники у нас лучшие в мире. Ворошилов, Буденный, Жуков, Рокоссовский, Толбухин, Конев, Чапаев, Ворошилов...

     1-ый: Ворошилов уже был.

     2-ой: Ну и что. Ворошилова можно два раза.

     1-ый: А про атомную бомбу забыл?

 

     Заворачивают за угол. Навстречу им выходит пара. Юноша и девушка. Останавливаются у подъезда.

 

     Юноша: Завтра у Пушкина?

     Девушка: Ага.

     Юноша: Ты придешь?

     Девушка: Ага.

     Юноша: Точно? Я буду ждать.

     Девушка: Ага.

     Юноша: Не обманешь?

     Девушка: Ага.

     Юноша: Ну, что ты всё ага и ага.

     Девушка: Я пойду, отец бить будет.

     Юноша: Тебя? Бить?

     Девушка: Да. Он знаешь как? У него ремень еще с войны.

     Юноша: Ремнем тебя бьет?

     Девушка: Ага. А еще иногда кулачищем как двинет. Даже синяки остаются.

     Юноша: На тебе? Синяки?

     Девушка: Не веришь?

     Юноша: Верю.

     Девушка: Тогда отпусти руку.

     Юноша: Я тебя до двери провожу.

     Девушка: Не надо. Если он меня с парнем увидит, еще сильнее разозлиться. Тебе тоже может влететь.

     Юноша: Пусть.

     Девушка: Он меня из-за матери бьет. Кричит, все вы одним миром мазаны.

     Юноша: Грубо это.

     Девушка: Я пошла. Ага?

 

     Исчезает в подъезде. Юноша, оставшись один, пятится задом от подъезда и, задрав голову, выискивает какое-то окно. Взглядом натыкается на окно со стоящей в нем раздетой женщиной с дымящейся папиросой во рту.

 

     В комнате.

 

     Женщина: Ну, чего уставился, как теленок.

     Мужчина: Если б я был сейчас на улице, я бы тоже уставился.

 

     Женщина, постояв еще у окна, снова идет к шкафу.

 

     Мужчина: Тебя так и тянет раздетой к окну.

     Женщина: Это свет. Меня притягивает свет. Как намагниченную.

 

     Начинает натягивать на себя новый наряд.

 

     Женщина: И еще. В окно видно небо.

     Мужчина: Как ты думаешь, там есть Бог?

     Женщина: Нету.

     Мужчина: А где есть?

     Женщина: Нигде.

 

     С пугающим грохотом падает шкаф. Зеркало пополам. Женщина шарахается в сторону. Мужчина садится в кровати. Рядом с опрокинутым шкафом ползает гигантская - с большую собаку - улитка.

 

     Мужчина: Она преследует нас. Мстит за что-то. Лучше ее убить.

     Женщина: Ты можешь?

     Мужчина: Не знаю.

     Женщина: Скажем, взять топор и разрубить ее известковую раковину или студенистое туловище. Вот слизи натечет. И потом собирай ее с пола тряпкой.

     Мужчина: Отравляющей аэрозолью я мог бы ее обрызгать.

     Женщина: А потом она издохнет и тебе придется волочь на помойку ее труп.

     Мужчина: Иногда она кажется мне опасной для жизни галлюцинацией.

     Женщина: Убийством галлюцинации умножаются.

     Мужчина: А если б на тебя упал шкаф?

     Женщина: Он упал рядом.

     Мужчина: Подумай, что было бы, поселись здесь не мы, а другие. Как поступили бы другие? Например, наши соседи Фроловы.

     Женщина:  Наверно, плохо бы поступили.

     Мужчина: Я не хочу никакой ответственности. Она спросила нашего согласия на то, чтобы сюда приползать. Нам хорошо друг с другом. Этого достаточно, чтобы не мешать нам жить. Когда я тебя обнимаю, держу в своих руках, рассматриваю раздетой, я не принадлежу ни к какой партии, ни к какой социальной прослойке, ни к какой морали.

     Женщина: Да, в такие моменты ты совершенно аморальный тип.

     Мужчина: У тебя хватает сил шутить в ее присутствии.

     Женщина: Мы живем в ее присутствии. Лучше принеси с кухни капусту, попробуем ее накормить.

 

     Мужчина приносит с кухни кочан. Отламывает лист и, присев на корточки, протягивает улитке. Улитка начинает жевать. Мужчина отламывает еще и принимается ее кормить. Женщина садится рядом на пол.

 

     Он: Может, она ручная.

     Она: Нас предупреждали, что она живет в этой квартире триста лет.

     Он: Этому дому не будет и ста.

     Она: Это ведь предание. А в предании десять лет считают за сто.

     Он: Она не пугает тебя?

     Она: Что делать, когда мы переезжали сюда, мы знали, что так будет.

 

     Кормят улитку.

 

     Он: Ты думаешь, она нечаянно уронила шкаф или нарочно?

     Она: Решила напомнить о себе. Дать понять, что мы тут не одни, чтобы не упивались своим счастьем.

     Он: Ничего-ничего, будем жить.

     Она: Все равно это когда-нибудь кончится.

     Он: Ты боишься смерти?

     Она: Я боюсь времени. Время идет. Мы уже больше никогда не будем так безмятежно счастливы, как сегодня утром. Словно соринка попала в глаз. Все осталось таким же, только от чего-то хочется плакать.

 

     На улице. Старуха в видавшем виды пальто с вылезшим меховым воротником, в платке и ботах выходит с хозяйственной сумкой. Должно быть, в магазин. Ей навстречу идет пожилой мужчина в тяжелом темно-синем пальто, одетым прямо на голую грудь, виднеющуюся треугольником сразу под намотанным на кадыкастую шею узким шарфиком. Они раскланиваются. Молодая мать выносит запеленутого младенца и садится с ним на руках у подъезда на скамеечке. Проходят двое пацанов. Курят.

 

     1-ый: Сашке Ухову отец велосипед купил и аквариум с золотыми рыбками.

     2-ой: А тебя завидки берут?

     1-ый: Угу.

     2-ой: Тогда вызови его в парадное и разбей ему нос. До крови. Увидишь, сразу отпустит.

     1-ый: Он жаловаться побежит.

     2-ой: Ты пригрози. Скажи, зарежешь.

     1-ый: У меня ножа нет.

     2-ой: На, возьми. И шины ему проколи. Скажи, если появится в нашем дворе, плохо будет.

     1-ый: Если появится в нашем дворе, убью.

 

     К подъезду подходит пожилая пара.

 

     Он: Ты видишь?

     Она: Причем тут мы?

     Он: В том то и дело, что не причем. А надо быть причем. Другой жизни не будет. Если в этой будешь не причем, то так и останешься. И выйдет, что вроде жил, но не причем. Так себе. Мог бы и не жить.

     Она: Я устала. Пойдем домой.

 

     Входят в подъезд. Улитка уползает в нору под письменным столом. Мужчина встает с корточек. Подходит к шкафу.

 

     Мужчина: Помоги.

 

     Вдвоем они поднимают шкаф.

     

     Женщина (рассматривая разбитое зеркало, самой себе говорит): Плохая примета.

 

     Потом приносит с кухни веник и мусорное ведро. Заметает осколки, капустное крошево. Потом накидывает шубку и идет с ведром на улицу.

 

     На улице. Серый фасад дома. Помойка. Над ней кружат вороны. Мальчишка с рогаткой подкрадывается к ним. Зима. Мороз. Одиночные прохожие в мрачных пальто. Из дома выходит женщина в накинутой шубке с мусорным ведром. Мальчишка стреляет из рогатки. Подбитая ворона каркает. Следом за женщиной выходит сосед. Тоже с мусорным ведром. На дверях подъезда вывешено красной краской написанное объявление.

 

     Сосед: Вам страшно?

     Женщина: Холодно.

     Сосед: Вы слышали, что на улицах исчезают люди?

     Женщина: Я редко хожу на улицу.

     Сосед: Зимой охватывает несокрушимая подавленность.

     Женщина: Зима - это объективная реальность. С ней ничего не поделаешь. Надо уметь ждать. Зима пройдет сама собой.

     Сосед: Можно не дождаться. Кое-кто не дождется конца зимы. Не хватит жизни.

     Женщина: Зима как зима. Все зимы проходили, пройдет и эта. Я стараюсь не участвовать в ней. Сижу дома. У нас тепло и уютно.

     Сосед: Вы слишком счастливы. Это делает вас неосторожной. Когда вы раздеваетесь, может, купаетесь или еще почему, вы голой слишком близко подходите к окну и вас видно с улицы.

     Женщина: Вам не стыдно подглядывать?

     Сосед: Не надо выставлять так наружу свое счастье. Это может привадить горе. Посмотрите на себя, какая вы загоревшая. А вокруг зима. Все бледные и подавленные.

     Женщина: Вы пессимист?

     Сосед: Я реалист. Впрочем, это одно и то же. Вы слышали, что на улицах исчезают люди? Женщины - в том числе. И почему-то только привлекательные.

     Женщина: Вы меня запугиваете?

     Сосед: Предупреждаю. Хочу отвести от вас опасность.

     Женщина: Какую?

     Сосед: Зиму. Человека не спрашивают, когда ему родиться. Зимой или летом. Но все равно, даже зимой он для чего-то рождается. Даже в самое безрадостное время его жизнь, раз уж он родился, имеет какой-то смысл. Счастливчики, которые родились летом, которым дается всё, не перечеркивают нашей жизни. Их счастье тоже в чем-то недостаточно. Как наше несчастье не такое уж беспросветное. Все так хитро устроено. Закручен сюжетик. И если усвоить, в чем изъян счастья, несчастье перестает быть таким уж невыносимым. Мы живем в такое время.

     Женщина:  В какое?

     Сосед: Вы не догадываетесь? Есть один дом. В нем всю ночь горят окна. Там сидит один человек и все пишет, пишет, пишет...

     Женщина: А когда он кончит писать...

     Сосед: Никогда. Сейчас уже ясно, что никогда. Его любит само время. Для всех оно проходит, а для него остановилось. Он бессмертен. Даже если умрет. И ничто не может его сокрушить. Не нашлось никого. Ни людей, ни целых армий.

     Женщина: Вы думаете, это всерьез? Его сокрушит улитка. Как в стишках о храбрых портняжках. Помните? А как вышли за калитку, как увидели улитку, испугалися, разбежалися. Вот они какие, храбрые портные.

     Сосед: А ваше собственное счастье. Ваша собственная жизнь. За нее вы не боитесь? Не боитесь поплатиться ценой собственной жизни?

     Женщина: Обещайте не подглядывать за мной в окно.

     Сосед: Не обещаю.

 

     Оба выворачивают мусорные ведра в контейнер. Уходят. Проезжает трамвай. Двое пацанов бегут за ним. Вскакивают на подножку.

 

     Снова та же квартира. Женщина уже без шубки. Мужчина снова в постели.

 

     Она: Ты знаешь, что на улице исчезают люди?

     Он: Они исчезают даже из своих постелей.

     Она: Ты не боишься?

     Он: А что делать? Спрятаться, не существовать? Никуда не выходить, нигде не числиться, не ходить на службу, выключить радио, не читать газет?

     Она: И тогда мы будем уязвимы - за нами останется жилплощадь.

     Он: Пойдем от обратного. С кем-то ничего не происходит. Будем считать себя из их числа.

     Она: Выйти на улицу - все равно что сунуть ногу в ледяную воду. Влезаешь в пальто и сразу становишься персонажем. С фамилией, происхождением, угрызениями совести. И тогда тебя можно вносить в алфавитные списки и заводить дело.

     Он: Если б я был следователем, я бы не пожалел усилий, чтобы докопаться, что там на совести у такого, как ты, обольстительного персонажа.

     Она: Ты готов быть кем угодно. Подглядывать за мной со стороны. Быть следователем. Лишь бы самому попробовать вызываемого мной интереса со стороны. Что это? Болезненное воображение? Ведь тебе не нужно быть следователем, ты можешь и так во мне покопаться.

 

     Начинает раздеваться.

 

     Она: Может быть это от того, что мы неправильно живем?

     Он: Например?

     Она: Мы не вышли на воскресник. Возле подъезда жэковское объявление. Сегодня воскресник по уборке двора. Слышишь голоса?

    

     Раздетая, подходит к окну.

 

     На улице. Группами собираются жильцы. Техничка в ватнике, валенках и пуховом платке тащит груду широких лопат для уборки снега. Мимо проходит семья с лыжами. Оглядывается на унылое скопление жильцов. Останавливается у трамвайной остановки. Прибывает трамвай. Семья погружается и с трезвоном отбывает.

    

     В комнате.

 

     Женщина: Уже собираются.

     Мужчина: Спятили они, что ли. Что-то там у них зациклило. На прошлой неделе воскресник, на позапрошлой, на позапозапрошлой.

     Женщина: Они? Кто эти они?

     Мужчина: Они - это не мы. Я бы не стал устраивать каждую неделю воскресник. Я не способен пылать таким служебным рвением.

     Женщина: Построились. Тебя никогда не назначат начальником жэка. Выкрикивают по списку.

     Мужчина: В конце концов, мы могли не знать. Не обратить внимания на их дурацкое объявление. Просто не увидеть. Уехать куда-нибудь. Нас нет дома. И главное, для чего? Ведь существует дворник.

     Женщина: Ну, вот. Сейчас будут звонить. Послали кого-то. Точно. В наш подъезд.

     Мужчина: Отойди. Ты слишком близко стоишь к окну. Тебя со двора видно.

     Женщина: Меня уже все равно видели с мусорным ведром. Так что если мы могли не знать, то теперь нужно открыть дверь, притвориться удивленными и выйти, как все, на воскресник. Потому что в таких обстоятельствах, если не выйти, это уже демонстрация.

     Мужчина: А ну их, с их чертовой зимой! Давай завтракать.

 

     В это время раздается первый звонок, и с этого момента в дверь, не переставая, звонят. Мужчина вылезает из постели, надевает штаны и рубашку. Женщина тоже надевает наконец совсем простенькое платье. И они вдвоем, ни говоря ни слова, накрывают на стол. И в таком же молчании завтракают под аккомпанемент дверного звонка.

 

     На улице. Жильцы вяло, как зимние мухи, широкими лопатами гоняют с места на место клубы снега.

 

     В квартире. Звонки не прекращаются. Мужчина перестает есть.

 

     Мужчина: Если нас будут чересчур доставать, на этот случай у нас есть нора. Давай плюнем на все и заберемся в нее. Вдвоем. Она выведет нас в вечное лето. Мне кажется, она должна выходить на песчаный откос. А чуть ниже должна быть река с пышной растительностью по берегам. Ты сможешь загорать и будешь поддерживать свой загар посреди зимы. Все будут удивляться, где это ты умудряешься загореть зимой. А ты ври что-нибудь про кварцевую лампу.

 

     Пауза, заполненная звонками.

 

     Мужчина: Тебе очень идет загар.

     Женщина: Для чего это наигранное бодрячество? Разве от этого легче или веселей? Не притворяйся. Ты тоже чувствуешь за собой вину. И мысленно рисуешь себе картину, как там внизу, за окнами, сонными черными мухами на белом снегу ползают остальные жильцы. Разве ты не спрашиваешь себя, чем ты лучше них? Почему ты не из их числа? Не мучаешься своим упрямством? Не задаешься вопросом: может быть, правильнее, как все? Зачем вытыкаться? В конце концов, жизнь тоже в известном смысле бессмысленна. Несмотря на это, мы же принимаем в ней участие. Живем вместе со всеми. Так почему же мы не хотим вместе со всеми влачить принудительное существование? Выполнять бессмысленную работу по чьему-то распоряжению? Выйдем на воскресник, и нам будет легче. Унизительнее, но легче.

 

     Мужчина встает из-за стола.

 

     Он: Ты как хочешь, а я лезу.

 

     Женщина продолжает сидеть. Мужчина опускается на четвереньки перед письменным столом и заползает в нору. Тогда женщина тоже встает и лезет за ним. В квартире пусто. Звонят в дверь. Потом колошматят что есть силы в нее кулаком.

 

     Голос за дверью: Учтите, мы знаем, что вы дома!

 

     Звонки прекращаются. В квартиру входит баба в пуховом платке, ватнике, валенках. В руках - лопата для снега. Оглядывается.

 

     Баба: Ушли. Дверь не заперта. Сбежали, что ли.

 

     Подходит к незастланной кровати и прямо в платке, ватнике, валенках и с лопатой ложится в постель. Устраивается поудобнее. Засыпает.

 

     На улице. Безвольные жильцы продолжают гонять клубы снега.

 

     В квартире. Спящей бабе жарко в постели. Она расстегивает ватник. Под ним кружевное белье. Распутывает платок и оказывается еще не старой интересной женщиной с рыжими вьющимися волосами. Из норы под письменным столом выбирается мужчина. Отряхивается. Зовет: Где ты? Ходит по комнате. Бормочет себе под нос: Куда-то ушла. Натыкается на спящую. Останавливается над ней. Нагибается. Толкает в плечо. Спящая открывает глаза. Улыбается.

 

     Мужчина: Вы кто?

 

     Женщина в расстегнутом ватнике, надетом прямо на кружевное белье, тянет к нему руки. Обнимает за шею, притягивает к себе. Целует в губы. Мужчина оказывается с ней в постели. Они страстно целуются. Мужчина усиленно работает руками под ватником. Потом, опомнившись, останавливается. Женщина снова его целует. Но он все менее и менее активен. Начинает озираться.

 

     Мужчина: Уходи. Слышишь, уходи. Она может вернуться.

 

     Женщина снова его целует. Он отталкивает ее.

 

     Мужчина: Она в любой момент может войти.

 

     Женщина обижается. Встает. Застегивает ватник. Закутывает голову в платок. Она снова баба. Поворачивается к мужчине.

 

     Баба: Вот что, милок, выходи-ка ты на воскресник.

 

     Протягивает мужчине лопату. Тот ее покорно берет, надевает пальто, шапку. Выходит на воскресник.

 

     На улице. Мужчина смешавшись с остальными жильцами дома, гоняет лопатой снег.

 

     Надо всей сценой появляется огромное растение. Это даже не целиком все растение, а фрагмент куста, сначала по стеблю, а потом по одному из листьев которого ползет улитка. Она ползет медленно. Над ней звездное небо. Падает комета. Улитка все ползет и ползет, а когда доползает до заостренного окончания листа, растение и улитка исчезают.

 

     В комнате. Из норы под письменным столом вылезает женщина. В купальнике. Платье через плечо. Она слегка загорела и немного выпачкалась. Женщина уходит на кухню и возвращается с табуретом. Ставит табурет посреди комнаты. Еще раз уходит и приносит таз с водой. Ставит его на табурет. Снова идет на кухню. По дороге замечает, что постель вся перевернута и выпачкана. Ей не по себе. Цедит сквозь зубы: Это омерзительно. Сворачивает постель вместе с матрасом. Уходит. Возвращается с чайником. Доливает воду из чайника в таз. Снимает лифчик. Начинает мыться. Намыливает лицо. Шею. Грудь. Ничего не видит. В это время к ней подползает улитка. Женщина едва успевает ополоснуть лицо, как улитка переворачивает табурет с тазом. Женщина вскрикивает. Улитка перед ней угрожающе водит головой с маленькими рожками. Женщина отступает. Улитка надвигается. Женщина падает в кресло. Улитка останавливается перед креслом. Она словно караулит женщину, как сторожевая собака. Женщина забирается ногами в кресло. Ей страшно.

 

     Женщина: Уходи... Я прошу тебя, уходи.

 

     Улитка продолжает угрожающе водить рогатой головой.

 

     Женщина: Что ты хочешь? Мне ничего не надо. Я ничего больше не хочу. Ни к чему не притронусь. Не трону твоего вечного лета. Уходи. Только уходи.

 

     Снимает с ноги тапочку, замахивается на улитку. Улитка не реагирует. С воскресника возвращается мужчина. Возится в прихожей. Улитка отползает от кресла. Мужчина входит в комнату. Улитка ползет в нору под письменным столом. Женщина и мужчина остаются в комнате одни.

 

 

 

2.

 

 

     Вечер. Посреди улицы появляется милиционер. В полушубке, шапке, валенках. К подъезду подкатывает эмка. Выходят двое. В военном. Один - явно грузин. Второй - орденоносец...

 

     Грузин: Я так его люблю, как сорок тысяч братьев любить не могут, понимаешь, генацвали!

     Орденоносец: Ты видишь этот орден? А гастроном видишь? А люди туда-сюда ходят, видишь? А всю улицу видишь? "Арагви" видишь? Все это принадлежит пионерам. Понимаешь?

     Грузин: Пионерам и октябрятам тоже.

     Орденоносец: А небо?

     Грузин: Небо, генацвали, тоже.

     Орденоносец: И трамваи, троллейбусы, метрополитен. И ВДНХа, и скульптура Рабочий и Колхозница.

     Грузин: А посмотри, как у нас одеты милиционеры.

     Орденоносец: Хорошо одеты. Валенки, шапки.

 

     В окне знакомой квартиры зажигается свет. В нем появляется вполне одетая женщина.

 

     Грузин: А женщины, генацвали?

     Орденоносец: У нас самые красивые женщины в мире.

 

     Входят в подъезд. Мимо проходят две мужские фигуры.

 

     1-ая: Институт помнишь?

     2-ая: Как мы втроем удирали с лекций. Ты, я и он.

     1-ая: Он был евреем.

     2-ая: Наполовину. Мать - русская.

     1-ая: Профессор тоже был еврей.

     2-ая: Профессор был немец.

     1-ая: И завкафедрой был еврей.

     2-ая: Кажется, эстонец.     

     1-ая: Но декан был точно еврей.

     2-ая: Декан точно, но председатель ученого совета...

     1-ая: Председатель ученого совета был еврей.

     2-ая: А завком?

     1-ая: Завком был украинец.

 

     Исчезают. Две женские тени скользят навстречу друг другу.

 

     1-ая: Ты с телеграфа?

     2-ая: Он мне туда деньги переводит за ребенка.

     1-ая: Почему ты на алименты не подаешь?

     2-ая: Зачем?

     1-ая: Алименты надежнее. Их домой приносят.

     2-ая: Он просил не подавать. Это ему напортит.

     1-ая: Своей жизни тебе не жалко.

     2-ая: Сама виновата. Я же знала, что он женатый, что член партии и на должности.

     1-ая: А он что думал? Ты напиши ему в партком. Пусть они разберутся, что он там себе думал.

     2-ая: Зачем? Ты знаешь, какие он мне деньги шлет? А если его уволят, на что я буду ребенка растить?

     1-ая: А гордость твоя где? Он живет себе, как ни в чем не бывало, а в тебя пальцем тычут.

     2-ая: Пусть живет.

     1-ая: А я бы из принципа. Мне плохо и ему пусть будет плохо.

 

     Расходятся. Появляются заговорщицкие тени.

 

     1-ая: Скинемся по десяти рублей и в Елисеевский.

     2-ая: Петрова ждать будем?

     3-ья: А ну его.

     1-ая: Тогда пошли?

     Две другие: Пошли.

 

     Из-за угла заворачивают еще две мужские тени.

 

     1-ая: Я люблю эту улицу.

     2-ая: Что в ней? Прямая и парадная.

     1-ая: На ней я чувствую себя так, словно мы уже живем при коммунизме.

     2-ая: Самообман.

     1-ая: Почему же. Здесь у людей другое настроение. Другое выражение лиц. Веселые, подтянутые, принаряженные. Много витрин, много света.

     2-ая: Я видел, как по ней шла женщина и плакала.

     1-ая: Разве она гармонировала со всем этим?

     2-ая: Что вы, если б она плакала от счастья, другое дело.

     1-ая: А люди могли бы жить счастливо.

     2-ая: Вы думаете?

     1-ая: Да. Если б жили, как ходят по этой улице. Когда все темное и злое оставляют дома.

     2-ая: А эта женщина. С ней ведь случилось несчастье.

     1-ая: От несчастного случая никто не застрахован.

     2-ая: А вы уверены, что это был случай?

     1-ая: А вы уверены, что нет?

     2-ая: Свернем. Эта улица, как послеоперационный шов. Она впилась в город, как в кожу. Перерезала пополам маленькие, как поры, кварталы. Я люблю эти кварталы, эту невычищенную еще для парада жизнь.

 

     Проходят мимо подъезда.

    

     1-ая: Чего хорошего? Темно, как при капитализме, и запахи кошачьи.

 

     Два трамвая проезжают навстречу друг другу. Приветствуют друг друга велосипедным трезвоном.

 

     В квартире. Постель тщательно застелена. Мужчина в кресле. Женщина смотрится в треснувшее зеркало.

 

     Он: Однажды я соберусь с мыслями и наконец начну жить вечно.

 

     Женщина перед зеркалом улыбается.

 

     Он: Не вслух, про себя это звучит совсем не смешно. Собраться жить вечно - это перестать оглядываться. Не смотреть по сторонам. Смотреть все время на тебя.

 

     Женщина кружится перед зеркалом. Ее широкая юбка раздувается. Ноги оголяются намного выше колен. Так, что виден конец чулок и поддерживающие их резинки. Потом она всплескивает юбкой еще выше и с ходу садится на колени мужчине.

 

     Он: Я знаю. Ты - это ты. Но знаю как-то неточно. Неподробно. Я подменяю тебя стереотипом своего представления о тебе и когда в твое отсутствие говорю с кем-нибудь о тебе, со стыдом замечаю за собой, что упрощаю тебя и ты выходишь площе, пошлее, чем в жизни. Это от того, что я невнимательно смотрю на тебя. Если б я вызубрил наизусть каждую складку, каждую пору твоего лица - все было бы иначе.

 

     Женщина встает. Достает папиросу, закуривает и возвращается к зеркалу.

 

     Она: Все не могло бы быть иначе. Все, понимаешь, все не зависит от таких мелочей.

     Он: Ты не понимаешь. Ты видишь только прямые зависимости. А это далеко не все. Ты не задумываешься о стакане воды, который собираешься выпить. Почувствуй себя выпиваемой водой. Для нее ты - это губы. Крупные овальные мышцы с поперечными морщинками на вывернутых наружу утолщениях. С подсохшей трещинкой в уголке справа на нижней губе. Потом ты - это зубы. Плоские резцы, сквозь которые будет течь вода прежде, чем побежит ручейком по шершавому сложенному желобком языку, чтобы низвергнуться в темную и теплую мягкую гортань. На зубах у тебя налет от никотина. А язык желтоват - это от почек.

     Она: С этими подробностями нельзя жить вечно. Они не прибавляют жизни. От их физиологичности сосет под ложечкой и тянет низ живота. Благодаря им можно только скорее состариться. Преждевременно стать старухой. Если подмечать за мной все эти мелочи, можно, вместо того, чтобы любить, начать брезговать мной. Это все равно, что присутствовать при аборте. Совсем не то, что в постели, хотя поза та же самая. Такая физиологичность убивает чувство.

     Он: Нет, Раньше, когда я замечал, как ты откусываешь пищу или снашиваешь туфли - это оскорбляло тебя в моих глазах. Унижало твой неделимый духовный смысл. Я изводился этим, пока не понял, что вульгаризирую этот твой смысл, не понимая его, превращая в романтический бред, делая из тебя сусальную игрушку. Что ты, какая есть, кушающая и пахнущая, наилучшее воплощение этого смысла. Ведь не я его воплотил в тебе. Не я создал тебя. Откуда же мне знать, что портит тебя, а что нет. И какой лучше тебе быть. Я стал любить в тебе все эти мелочи - стоптанные туфли, зубы, трещинку на губах.

     Она: Ты безнадежный идеалист. Очень хороший, очень благонамеренный, очень честный. Но идеалист. Опровергающий свои умозрительные заблуждения такими же умозрительными умозаключениями. Ты готов запутываться в них до бесконечности. Громоздить и громоздить. Зубы - разве это я? Зубы принадлежать моему трупу. А я - это та, кто гладит рукой твои волосы, обнимает иногда сзади или утыкается лицом в твое плечо. А снашивают туфли, курят - бесчисленное число женщин. По этим подробностям меня нельзя найти, а скорее можно потерять, не узнать среди миллиона таких же, как я, курящих.

 

     Из норы под письменным столом выползает гигантская улитка и медленно подползает к мужчине. Он привычно гладит ее рукой и она тычется ему мордой в ладонь. Мужчина приносит с кухни кочан капусты и начинает кормить улитку.

 

     Он: Я опять смотрел. Под письменным столом, откуда она вылезает, огромная дыра. Там лаз - пыльный, узкий и длинный. Я не решился пролезть по нему до конца. Выпачкал брюки. Они там, на кухне.

     Она: А вечное лето ты там видел?

     Он: Я все пытаюсь представить себе, что там - по ту сторону лаза. Наверно ничего интересного. Просто все гипертрофированно. Трава в человеческий рост, воробьи с лошадь, верхом на которых можно летать. Всюду одни и те же проблемы. Воробьи жрут улиток, за воробьями охотятся коты.

 

     Встает. Начинает ходить.

 

     Он: Страшно из человека превратиться в мышь. Вдруг по ту сторону лаза кто-то станет охотиться за мной, и я неосторожно вылезу из него, но не успею добежать до него назад и вернуться сюда. Вдруг, представляешь, меня поймает и съест какой-то зверек - побочный продукт эволюции, плохо представляющий себе этот мир, видящий его каким-нибудь одним боком - в виде пятен или бесцветным, который никогда не читал "Войну и мир" или Достоевского. Меня - мужа умной красивой женщины. Мне завидуют другие. Завидуют, как ты готовишь, какие у тебя ноги. А эта мохнатая тварь - что-то вроде мыши у нас на кухне, как тень, вечерами скользящей вдоль плинтусов, только огромных размеров - грязная и дикая - перегрызет своей хищной пастью мне глотку...

 

     Женщина уже забралась ногами в кресло. Курит.

 

     Она: Забил бы эту дыру. А то приучил это пугало. Прикормил. Вот она сюда и приползает. Напачкает. Если сразу за ней не помыть, потом и стиральный порошок ее не берет. А когда она приползает, а тебя нет - мне страшно. Надо растолочь стекло и забить отверстие.

 

     Мужчина опускается на корточки. Снова кормит улитку.

 

     Она: Слышишь! Да слушай же! У тебя странное пристрастие к подобным тварям. Как ты можешь кормить ее прямо с руки. Вся ладонь в ее слизи. Ты ей еще капусту покупаешь.

     Он: Ну, забью я дыру, а улитка пророет в другом месте. Нет, раз это где-то рядом, я должен знать, чувствовать, что это существует. Иначе нельзя. Нельзя закрывать на это глаза. Делать вид, что ничего этого нет. Самообманываться. Если это есть, значит в этом есть какой-то смысл. Это что-то значит. Нельзя переоценивать свое значение. А то - венец природы, венец природы. А какая-то тварь хрясть тебя зубами по горлу - и ты уже не венец природы, а дерьмо. Эта-то хоть безвредная. У нее челюсти, как у беззубых стариков. Ими только капусту перетирать.

     Она: А что будет с нами после смерти?

     Он: Каждый из нас станет мыслью. Ты станешь мыслью всех и каждого. И когда какой-нибудь мальчик, заглядывающий в себя, как в зеркало, проснется утром, ты будешь его любимой мыслью. Когда он будет сосать палец, он будет тебя думать. И тогда ты будешь целиком и полностью отражаться в его просторных голубых глазах.

 

     Звонок в дверь.

 

     Она: Я открою.

     Он (улитке): Ну, пошла! Уползай, тебе говорят. Пошла, пошла!

 

     Улитка выползает из комнаты. Входит сосед.

 

     Сосед: Я по-свойски, без предупреждения. Одному скучно. Вот иметь бы право схватить вашу жену, затащить к себе в комнату. Как пауку. Как добычу. Ложиться с ней спать в постель. Быстрее пойдут вечера. Быстрей будет приходить сон. И утро тогда не покажется таким уж до оскомины будничным. А когда надоест, возвратить вам. Только не злитесь. Это абстракция. В конце концов, можно было бы и не вашу жену. Я ведь нахамил от того, что тошно и хочется сказать правду. Ведь что может отвлечь от мыслей от смерти? Об обреченности? О бесплодности усилий? Что-нибудь новое, тебе не принадлежащее. Свободная женщина, пока она свободная - принадлежит всем. А вот так хочется с руками и ногами влезть в чужую суверенную жизнь, разворошить. Попользоваться тем, чем пользоваться тебе не полагается. Удостовериться, что и другие не счастливее, чем ты. Или что ты мог бы быть счастлив, как они. Или как все другие, кто счастливее, чем ты. Это отвлекает. Создает иллюзию неисчерпаемости возможностей.

 

     Мужчина и женщина делают знаки друг другу.

 

     Сосед: Да-да! Я уже понял, что вы хотите мне возразить - все надоедает. Но знаете, есть надежда, что мир так разнообразен, что не успеешь всего перепробовать, и как-то так в пылу очередного обладания однажды незаметно для самого себя сковырнешься без страха, без мучений. Но даже если это не так, если это не так, все равно есть надежда, что, когда все перепробуешь, либо удавишься, либо найдешь спасительный выход. Ну, что вы оба все время молчите? Я не пьян. Просто съел что-то в столовой. Крутит живот. Вы разрешите воспользоваться вашим туалетом. Спасибо.

 

     Закрывается в туалете.

 

     Мужчина: Его тоже изводит неполнота, несамодостаточность жизни. Люди втянуты в глупый примитивный розыгрыш. Запутались в двух соснах. И думают, если не путаться, незачем жить. А путаться, кроме как в этих двух соснах, больше не в чем. То считалось, что этот мир временное явление. Что главное развернется после, в потустороннем мире. В вечности. А этот - небольшая интермедия. Перекидной мостик между двумя вечностями. Ловушка. Запудривание мозгов для отвлечения от основного смысла. Проверка на вшивость. Но закрадываются сомнения. Слишком уж громоздкое сооружение эта жизнь, чтобы назначение ее было столь ничтожным. Только для того, чтобы перетерпеть, а там попасть на тот свет и получить ответы на все вопросы. Тогда глупо было бы рождаться. И вот, для преодоления этого несоответствия, постановили - тот свет считать недействительным, а ответы на все вопросы извлекать из наличия имеющегося к предъявлению мира. Пока, как в стену головой, не уперлись, что всё никак - вся эта необходимая для всеудовлетворяющего спокойствия полнота - в этот мир не влезает. Не помещается. Вот такая чертовщина. Без загробной жизни - слишком тесно. С загробной жизнью - чересчур просторно. Опомнишься и подумаешь себе: ты ведь умный человек, что если обойтись без крайностей? Не получается. Запутываешься в мелочах. Это к крупному можно относиться с поспешной неопределенностью. А мелочь конкретна и требует конкретной реакции. Но у нас устойчивое заблуждение. Раз мелочь - можно неточно. Потом поправишь. Мелочь за мелочью, и ты оказываешься уже втянутым в одну какую-нибудь крайность. Хочешь выпутаться и попадаешь в противоположную. Так и скачешь в двух соснах. А распутать это невозможно. Потому что тянется это с самого детства. Еще в четвертом классе дал мне Колька ногой в пах за то, что я был слабее. Так как следовало к этому отнестись? Считать, что после смерти среди прочего будет ему полагаться и мой, за меня удар в пах. Нет, не может быть тот свет таким мелочным. Но ведь если останется безнаказанным - тоже обидно, тоже жить не хочется.

     Женщина: Ты бы лучше записался в секцию бокса и дал ему сдачи.

     Мужчина: А он - в секцию самбо и опять дал бы еще сильнее.

     Женщина: И ты в секцию самбо. Так колотили бы друг друга, пока не поняли, что это бессмысленно.

     Мужчина: Я понял сразу. Но разве стоило класть жизнь на то, чтобы объяснить ему.

     Женщина: Ну, не ему, а кому-нибудь хотя бы одному, кому бы стоило.

     Мужчина: Тебе. Но тебе я объяснить ничего не могу.

     Женщина: Тогда себе.

     Мужчина: Себе скучно. Нет, не кому бы то ни было одному, а только всем. Всем вместе. Без исключения.

 

     Сосед выходит из туалета. Открывает дверь кухни. Видит там необычайно крупную улитку, дожевывающую капустный лист. Некоторое время соображает. Потом быстро возвращается в комнату.

 

     Сосед: Что у вас на кухне?

     Мужчина: Смотря что.

     Сосед: Улитка. Громадная улитка. Вам ее привезли из Австралии?

     Мужчина: Почему именно из Австралии?

     Сосед: Откуда же еще? Какое совпадение. Вы верите в совпадения? Мне все время снится Австралия. Крупная трава в человеческий рост и на ней сидят подробнейшие твари. Одного со мной размера. Я рассматриваю их детально. Кузнечиков, муравьев, улиток. Я нахожусь среди них. Я в курсе всех мельчайших шевелений этого мира. Вижу мир их глазами. Пятнами, шорохами, движениями гигантских теней, неопределенными страхами. Я вижу отражения раздробившегося пейзажа в сегментах их тысячегранных глаз. Я становлюсь причастным всему, каждой твари. Я разглядываю пылинку перед сидящим на листе травы кузнечиком - или я сам этот кузнечик, задумавшийся, съедобна эта пылинка или нет. Съесть ее, лизнуть языком - попробовать, какая она на вкус - или не стоит.

     Мужчина: Вы уверены, что у кузнечиков есть языки? Кроме того, моя улитка приползла не из Австралии, а вон из той дыры под письменным столом.

     Сосед: Что там?

     Мужчина: Там дыра, а что по ту ее сторону, я не знаю.

     Сосед: Может быть, там Австралия?

     Мужчина: Может быть.

     Сосед: И вам не хотелось посмотреть?

     Мужчина: Национальный поэт сказал о своем народе, что он ленив и нелюбопытен. По национальной принадлежности я как раз из этого народа. Я ленив и нелюбопытен.

    Сосед: Все беды этого народа от лени и нелюбопытства. Ведь это же сенсация. Известность. Всемирная слава. Чудо природы, наконец. Вам свалилась такая удача, а вы даже не потрудились слазить и посмотреть.

     Мужчина: Я думаю иначе. Счастье всякого народа, когда он находится в преддверии тайны и не торопится ее разгадать, захватать, залапать руками.

     Сосед: Да что с вами говорить. Я должен посмотреть, что там. Может, там избавление всего человечества или меня лично. Выход из всех тупиков. Вы трусите. Так прямо и скажите, что вы трусите. Я не собираюсь отнимать у вас приоритет, но раз вы сами не интересуетесь, я считаю своим долгом, вы меня понимаете? Надеюсь, вы не станете препятствовать?

     Мужчина: Лезьте, я не могу вам запретить.

 

     Сосед опускается на четвереньки перед письменным столом и забирается в нору. Через весьма неопределенный промежуток времени из норы доносится отдаленный вскрик. Мужчина лезет в нору. Его долго нет. Потом он вылезает весь пыльный и помятый.

 

     Мужчина: Поздно. Всё. Его жрет огромное животное. С виду что-то вроде суслика. Но гигантского. Больше нашего шкафа. Оно покосилось на меня. Потом метнулось за мной. Но я успел. Добежал до норы. И весь выпачкался. Я виноват в его гибели. Я был равнодушен к нему. Это страшный довод. А он, кажется, хотел с нами дружить. Он был мечтателем. Видел сны об Австралии. Может быть, там действительно Австралия? Наверно он почувствовал себя как во сне и потерял осторожность. Стал добычей. Надо сообщить в милицию.

     Женщина: Ну, да! Ну, да! В конце концов все кончилось так, как я предполагала. Я говорил тебе, забей дыру битым стеклом. Откуда ты взял, что улитка прорыла бы в другом месте? Ты пробовал? Проверял? А теперь вообрази на минуточку, что будет. Начнется расследование. Ведь не стало человека. А нора? Начнут выяснять, что это за нора. Что там, по ту ее сторону. А нас выселят.

     Мужчина: Вдруг наша нора не единственная в мире. С чего ты так решила? Я уверен, что такая нора могла появиться только одновременно в нескольких местах. И возможно в других местах ее уже исследуют. Но пока не получено исчерпывающего научного объяснения данного явления природы, считают преждевременно широко оповещать общественность.

     Женщина: А то ты сам не понимаешь, что наша нора - единственная в мире.

     Мужчина: Не обязательно. Просто эти норы пока засекречены.

     Женщина: А слухи? Давно бы поползли слухи.

     Мужчина: Ну, пусть. Пусть даже единственная. Ну, заберут у нас квартиру. Дадут другую.

     Женщина: Вспомни, сколько мы ее ждали. Это моя мама дала нам деньги, чтобы мы обменяли на нее свою коммуналку.

     Мужчина: О чем ты говоришь. Подумаешь, деньги. Погиб человек, понимаешь? Соседка по площадке видела, как он к нам входил. Ты же знаешь Фролову. Она на каждый хлопок двери бросается к дверному глазку. За всеми подглядывает. Все равно узнают, что перед тем, как исчезнуть, он вошел в нашу квартиру. Начнут искать. Найдут нору. Всё откроется. Тогда я действительно буду выглядеть злоумышленником.

    

     Говоря это, мужчина одевается. Из прихожей приносит туфли. Зашнуровывает. Относит тапочки и надевает пальто.

 

     Женщина: Иди! Звони! Следователь будет допытываться, не подталкивал ли ты его к этой норе. Не разжигал ли в нем любопытства. Найдется на тебя этакий Порфирий Петрович. И выйдет, что во всем виноват ты. Я ведь тебя знаю. Живу с твоим врожденным чувством вины. Звони! Пусть все пропадает!

 

     Падает в кресло. Рукой нащупывает пачку папирос. Закуривает. Одевшись, мужчина подходит к шкафу. Перед шкафом засовывает руку в карман пальто и выгребает всю мелочь. Ищет монетку, чтобы позвонить. Находит. Кладет мелочь обратно в карман. Открывает дверцу шкафа. В шкафу пусто. Там мрак и бездна. Мужчина входит в шкаф. Закрывает за собой дверцу.

     И сразу на улице всё пошло ускоренным темпом. Лихорадочно взад-вперед заездили трамваи. Замелькали прохожие. Забегали по небу облака, как при ускоренной киносъемке. Стрелки часов на фонарном столбе помчались, как сумасшедшие. Все быстрее и быстрее. Прямо на глазах день сменяет ночь, ночь - день. И снова. И так много раз. Гасят и включают свет. Время всё убыстряется и убыстряется, пока не превращается в нестерпимо пронзительный звук, который, дойдя до высшей точки, резко обрывается, и с ним пропадает всё. Наступает полная темнота.

 

 

3.

 

 

     Из темноты проступает гулкая металлическая тюремная лестница. Это спираль, только каждый ее виток квадратный. По лестнице вниз спускается мужчина. Он оброс и осунулся. Руки заложены за спину. Сзади его сопровождает милиционер. Лестница ведет в следственную камеру. Там уже сидит следователь. На столе папки, портфель. Против стола пустует жесткий, намертво приваренный к полу стул. Милиционер оставляет мужчину в следственной камере, а сам выходит за дверь и ждет там. Мужчина садится на пустой стул.

 

     Следователь: Сегодня наша последняя встреча. Картина преступления, вы сами знаете, мне ясна. Я хорошо к вам отношусь. Я ваш союзник. Высшая справедливость - лучше для всех. Вы знаете свою вину. Достаточно допущенной вами халатности, чтобы признать вас виновным. Согласно существующему Положению, вы обязаны были обнести нору оградой и повесить дежурную лампочку, защищенную металлической сеткой. Согласитесь, тогда бы несчастья не случилось. Ведь не случилось бы? Отвечайте, подозреваемый!

 

     Мужчина вздрагивает.

 

     Следователь: Вот видите, вы сами со мной согласны. Вы знаете, ведь, даже если б не было существующего Положения, для вас все равно было бы лучше понести наказание. Вы ведь чувствуете за собой вину. Ну, нет, не такую, как прямой убийца, а какую-то неловкость, какую-то заминку, препятствующую легкому и свободному распространению вашей души, течению вашего "я".

     Мужчина: Чувствую. Но чувствую ее с детства. Нашу кухню терроризировали мыши. Мама поставила у мусорника мышеловку. Знаете, такую, у которой металлическая скоба передавливает мышь пополам. Я как раз сидел на кухне и ел бублик. И вдруг характерный щелчок, чуть приглушенный. Так бьют по живому. И писк. От дикого животного ужаса я закусил себе ребро ладони. Я долго потом анализировал. Почему этот писк вызвал у меня ужас. Ночью, когда я проходил по нужде через кухню, я много раз слышал мышиный писк, возню. Чем отличался этот обычный писк от того? Тембром? Но ведь мы не знаем мышиного языка. Значит контекстом. Эта мелкая тварь превратилась в воронку писка. Бесполезного предсмертного писка. Эта щепотка жизни всеми имеющимися у нее голосовыми средствами умоляла о продолжении существования. Что же тогда меня так поразило? Что это было? Мое чересчур восприимчивое воображение или тот уровень писка, который одинаков во всех языках и понятен без переводчиков.

     Следователь: Я вас понимаю. Я вас понимаю. Но не надо со мной хитрить. Вы хотите все списать за счет вашей повышенной восприимчивости, за счет врожденного чувства вины. "Во многой мудрости много печали и кто умножает познание, умножает и скорбь". Читали, читали. Поразительно фрейдистское высказывание. Но давайте вместе подумаем, вместе разберемся, что за заминка вступила вам в душу, когда вы своим равнодушием толкнули на гибель соседа. От врожденного чувства вины или заговорила совесть, от которой ведь все равно никуда не деться. Ваш сосед ведь был человек неумный? Не так ли? Ну, по совести, ведь так? Я ознакомился с его личностью при опросе свидетелей, сослуживцев, через их показания. Читал письма. Его мысли. Он, знаете ли, вел дневник. Такой пошловатенький. Кое-что писал насчет вашей жены. Оказывается, старался придти с работы одновременно с ней. Подгадывал. Так, чтобы у подъезда быть одновременно с ней. Особенно любил это делать летом. Пропускал ее по лестнице вперед, а сам шел на пролет ниже. Так и писал, что летние юбки особенно легки и разлет их подола от биения о ноги - это дословно, а? каково? - предугадать невозможно. И иногда при удачных стечениях обстоятельств снизу открываются такие перспективы. Ну, трусики, понимаете. Ваша жена носит пояс или трусы с резинками? Когда как? Он так и писал. И всё увиденное старался запомнить до мелочей. Как там трусики надеты - на резинки или под. И как там они облегают всякие выпуклости и впадины. И анализировал, отчего ему интересно так смаковать каждую мелочь. Знаете, к какому выводу он пришел? Что делает он это от желания жить вечно! Вот это логика!

     Мужчина: А вы считаете это нелогичным?

     Следователь: Напортив! В процессе жизни нельзя не заметить, что, чем бы человек ни пользовался, всё уходит, как в воду. И вот, желая остановить или хотя бы замедлить эту безвозвратно уходящую жизнь, ваш сосед за счет пристальности стремился увековечить обладание. Компенсировать неудержимость времени, противопоставив ей сосредоточенность. Ему казалось, что, чем мельче, пристальней разглядывать то немногое, чем он располагал, тем больше оно росло, увеличивалось в своих размерах, в своем значении. Приближалось к вечности. Делало ее достижимей. Другое дело, что все это бесполезно.

     Мужчина: А вы знаете, что не бесполезно?

     Следователь: Нет. Но я твердо знаю, что бесполезно. Например, знаю, что даже вы сами не скоро сможете обладать тем, чем обладал ваш сосед чисто визуально и по-воровски, украдкой. Я имею в виду вашу жену.

     Мужчина: Мне жаль его.

     Следователь: Ага, вы его жалеете. Значит относитесь к нему, как к чему-то более слабому, низшему. Почему вы не посочувствовали себе? Себя вы не считаете слабым и низшим? Признайтесь, ну, признайтесь - вы считали его глупее себя. Ну, ну! Смелее! Зачем играть в кошки-мышки. Лучше облегчите свою совесть.

     Мужчина: Да, вы правы.

     Следователь: И когда с ним случилось это несчастье, когда его перегрыз этот, как вы утверждаете, огромный - больше платяного шкафа - суслик, вы поняли, что его смерть стала следствием вашего равнодушия. Ну, не только, но и вашего в том числе. Ведь правда?

     Мужчина: Правда.

     Следователь: Вот видите. Вы начитанный человек, может быть, даже христианин. Пусть не в прямом смысле, но ведь всё наше современное сознание в прямом смысле развилось на почве христианства. Не так ли? Тогда вы сами знаете, сами чувствуете, должны чувствовать, я уверен, что если даже маленькая вина, лучше ее искупить любым страданием, чем оставить неискупленной. Пусть даже несправедливо тяжким в сравнении с проступком страданием, зато в будущем обещающим облегчение, просветление, катарсис. На этом обновлении, уповании зиждется жизнь. Вы согласны?

     Мужчина: Да! Да!

     Следователь: Наказание для вас благо. Я делаю благо для вас. Пусть я только орудие этого блага, сам по себе я отпустил бы вас, верите, отпустил бы совсем, но как орудие, я ваш союзник. Вы чувствуете? Вы согласны? Я ведь тоже страдаю. Моя работа - это страдание. Крестный путь, если хотите.

     Мужчина: Я вас понимаю.

     Следователь: Ну, тогда сделайте последний шаг, признайтесь. Нора, суслик, улитка - это всё чудовищная выдумка. Наши сотрудники пытались раскопать у вас под письменным столом обвалившуюся нору и попали в туалет к Фроловым - вашим соседям слева по лестничной площадке. Зачем этот камуфляж? Я помогу вам. Вы совершили чудовищное убийство. Из-за жены, согласны? Но труп, нужен труп. Куда вы его так изобретательно спрятали? Вы большой выдумщик, признаю свое поражение - труп мы не нашли. Но признайтесь и вы. Вот увидите, вам самому станет легче. Ну, признавайтесь!

    

     В углу следственной камеры отваливается кусок штукатурки. Из образовавшейся дыры выползает гигантская улитка и ползет на следователя. Следователь, увидев ее и на некоторое время обомлев, что-то соображает. Потом нажимает кнопку, вмонтированную в стол. На звонок входит дежурный милиционер.

 

     Следователь: Улитку необходимо задержать в интересах следствия!

 

     Милиционер не двигается с места. Что-то усиленно соображает. Улитка разворачивается и ползет назад.

 

     Следователь (арестованному): А вы можете ее задержать? Это в ваших интересах. Может, посвистеть или поманить?

 

     Мужчина мотает головой.

 

     Следователь (милиционеру): Ну, что вы стоите? Не можете взять живьем, стреляйте!

 

     Милиционер не двигается с места. Улитка приближается к дыре.

 

     Следователь: Уйдет! Стреляйте! Почему не выполняете приказ?!

     Милиционер: Не могу. Нечем.

     Следователь: Что у вас в кобуре?

     Милиционер: Да так.

     Следователь: Что?

     Милиционер: Пусто.

     Следователь: А пистолет? Почему без пистолета?

     Милиционер: А шут его знает. Откуда ж я знал, что понадобится. Арестанты сейчас смирные. Чего бестолку таскать? Чего доброго потеряешь, а потом отвечай.

    

     Улитка заползает в нору.

 

     Милиционер: Сейчас мы ее достанем. У Семыкина должен быть.

 

     Убегает. Следователь ерзает на стуле. Усаживается поудобней. Перекладывает папки. Тянет время. Вбегают трое милиционеров. У Семыкина в руке пистолет. Он садится перед дырой на корточки. Просовывает в дыру руку с пистолетом. Стреляет четыре раза. Головой ныряет в дыру. О край дыры сбивает фуражку. Кричит: Посвети! Дежурный милиционер начинает чиркать спичками. Руку с зажженной - одна за одной - спичкой сует в дыру.

    

     Семыкин: Черт! Ничего не видно.

    

     К милиционерам подходит следователь. Заглядывает в дыру из-за их спин.

 

     Дежурный милиционер: Убил. Точно убил. Куда ей было деться.

     Семыкин (третьему молоденькому милиционеру): Григорий, а ну, слазь, посмотри.

 

     Молоденький милиционер снимает фуражку. Лезет. Одни сапоги торчат из дыры наружу.

 

     Семыкин: Что там?

     Молоденький милиционер (из дыры): Всё. Дальше хода нету.

    

     Вылезает из дыры. Весь выпачканный.

 

     Следователь (дежурному милиционеру): На вас я подам рапорт. Идите.

 

     Милиционеры собираются. Молоденький отряхивается. Семыкин поднимает с полу фуражку, застегивает кобуру. Дежурный милиционер собирает с полу обгоревшие спички. Уходят. Следователь возвращается за стол. Снова усаживается. Перекладывает папки. Открывает одну. Потом закрывает. Опять перекладывает. Медленно поднимает глаза на арестованного.

 

     Следователь: Итак. Факт существования гигантских существ будем считать неустановленным. В свете этого предлагаю чистосердечно признаться в совершении вами убийства вашего соседа.

 

     Смотрят друг на друга.

 

     Следователь: Ну, что?! Будем признаваться?!

 

     Мужчина хватается за голову. Всё исчезает.

 

 

 

4.

 

 

      Из темноты проступает крупным планом помойка. Над ней кружат вороны. Мужчина в том же положении - схватившись руками за голову - сидит на корточках сверху одного из помоечных контейнеров. Он тоже стал вороной. К помойке подкрадывается мальчишка с рогаткой.

 

     Мужчина: Я не могу написать тебе письмо. Но непрерывно говорю с тобой. И эта моя внутренняя речь невольно принимает форму эпистолярного монолога. Я стал вороной. Мне холодно. Мне некому пожаловаться, кроме тебя. Перья мне достались старые, свалявшиеся, и холод беспрепятственно подползает под них и добирается до самой кожи. Я приговорен к этой помойке. В одном американском социологическом журнале, не помню каком - от недоедания у меня развился склероз - я читал, что по содержимому помойки можно судить о благосостоянии населения близлежащих домов. Это очень скупая помойка. Здесь совершенно бесполезный, некалорийный мусор. Это видно по тому, с каким равнодушием слетаются вороны, когда какой-нибудь жилец в очередной раз вывернет мусорное ведро со своим мусором, и безо всякого энтузиазма роются клювами в его безрадостном содержимом. Я стал хуже видеть. Фигуры людей превратились в неряшливые мохнатые пятна. Мне не хватает солнца. Я часами стерегу его на высохшей ветке старой липы, или на крыше сарая, или на телеграфном столбе. Иногда я думаю, что мне не хватит жизни пережить эту зиму. И тогда я клюю ее снег, жгучий как слезы.

 

     Из подъезда дома выходит мужчина с мусорным ведром. Подходит к помойке. Вспугивает ворону. Она взлетает и кружит над помойкой. Мужчина выворачивает свое мусорное ведро. Стучит его краем о борт помоечного контейнера. Лязгает железо. Мужчина с ведром уходит. Ворона спускается. Снова садится на помойку. Копошится в мусоре.

 

     Мужчина, ставший вороной: Сегодня я весь день думал, а ведь где-то тепло. Где-нибудь в Париже. Я не понимаю остальных ворон. Я наблюдаю за ними и стараюсь угадать, кем они были в прежней жизни до того, как стали воронами. Почему они покорно влачат существование на этой помойке. Почему не летят в Париж. Лучше жить на помойке в Париже. Почему они - свободные в своем передвижении птицы -  согласились на эту помойку. Выбрали ее местом своего обитания. Ведь никто не может запретить воронам перелететь на другую помойку, где-нибудь недалеко от Парижа. Или они не выдерживают конкуренции с тамошними воронами, и естественный отбор отбросил их сюда, на край жизни. Я не могу с этим согласиться. Я собрался лететь в Париж. Теперь, когда у меня нет паспорта, национальности и родины - ведь не может же считаться родиной помойка - и никто меня не удерживает, и для меня не существует государственных границ, я бы мог полететь в Париж. Не знаю, долечу ли. Но в этом есть хоть какая-то цель, какой-то смысл. Есть надежда. Прощай помойка - моя несостоявшаяся родина. Я улетаю навсегда. Прощай!

 

     Взлетает. К мусорным контейнерам подкрадывается мальчишка. Стреляет из рогатки. Подбитая ворона падает. Все исчезает.

 

 

5.

 

 

     Ночь. Секретарская и кабинет Сталина в Кремле. В секретарской секретарь Сталина просматривает какие-то государственные бумаги. За стеной, в кабинете за столом сидит Сталин. Горит только настольная лампа. Полумрак. Сталин очень занят. Он все время, не отрываясь, пишет, пишет, пишет...

     Двое в штатском вводят в секретарскую следователя и оставляют его в ней. Секретарь Сталина, вскинув глаза на следователя, снова углубляется в бумаги и довольно долго просматривает их. Наконец отрывается. Опять смотрит на следователя.

 

     Секретарь: Вы зачем тут?

     Следователь: Не знаю.

     Секретарь: Как вы сюда попали?

     Следователь: За мной приехали. Приказали одеваться. Привезли.

     Секретарь: Ваша профессия?

     Следователь: Следователь.

     Секретарь: Это вы вели дело о гигантских существах? (Смотрит в бумаги.) Улитке там и прочих?

     Следователь: Я.

     Секретарь: Долужите лично товарищу Сталину. Но пока он занят. Садитесь. Ждите. Вас вызовут.

    

    Следователь опускается на стул, как деревянный. Секретарь опять погружается в бумаге. За стеной в кабинете за столом Сталин пишет. Он очень занят. Он погружен в работу. Он не поднимает головы. Тихо отодвигается нижний угол портьеры углового окна кабинета. Там оказывается огромная нора. Из нее выползает улитка. Она бесшумно ползет прямо на Сталина. Но Сталин все пишет, пишет, пишет, не отрываясь. Он не видит улитки. Улитка подползает к самому креслу Сталина и переворачивает его. Сталин, падая вместе с креслом, хватается на столе за селектор внутренней телефонной связи. Селектор с грохотом падает на пол. Сталин хрипит на полу. На шум вбегает секретарь. Из-за его спины робко выглядывает следователь. Секретарь видит улитку. Оборачивается.

 

     Секретарь: Это вы привели сюда улитку?

     Следователь: Не я! Не я! Нет! Не я!

     Секретарь: Разберемся.

 

     Сталин на полу затихает. Секретарь бросается к нему. Расстегивает ворот кителя. Прикладывает ухо к груди. Слушает. Потом медленно поднимается.

 

     Секретарь: Товарищ Сталин умер!

 

 

З а н а в е с