(и з   ж и з н и   р а с т е н и й)

 

 

С О Д Е Р Ж А Н И Е

 

опознание I

(жэк №3)

(200-33-87)

шестикрыл

(7-16)

(7х-613)

автопортрет

(стихотворение,
записанное на обертке от маргарина)

нина

сельский вид

коллаж

лунная ночь

письменная речь

(пауки)

пивная палатка

дачные радости

облезлая элегия

опознание II

структурный обзор

в винительном падеже

ребенок в комнате,

(бегство в египет)

(без подходящего названия)

(портрет в среде обитания)

(взгляд)

сентябрь-81

(по москва-реке)

(снегопад)

воскресный день

(портрет автора)

(портрет героини)

(воспоминание о герое)

(самоубийство героя)

(действующие лица)

баку. зарисовка.

интерьер в наше отсутствие

ночной снегопад

вдохновение

«мы думали еще до своего рожденья…»

два отражения

проекция

(вода)

(тебе)

(у радиоприемника)

осень. ночной пейзаж.

анатомический пейзаж

припоминание

учебный натюрморт

плачущее изваяние

поезд

посторонние мысли

муха

сентиментальное путешествие или

(вид из окна)

страсти по эвклиду

алкогольное путешествие

в цпкио

банальные вещи

дежурная вечность

стихи о свободе

стихи о дурной историчности

(последнее стихотворение)

(из евангелия от травы)

(первое стихотворение)

монолог патриота

(париж-москва)

париж-москва проездом

вечный жид

(подражание державину)

(интерпретация)

(нине искренко)

(из имперских хроник)

молитва

пессимистическая интермедия

стихи о вечном солдате или кармические дела

будь прохожим

(возрастное)

(житейское)

(вещи)

(обывательское)

Рождество

на рыбьем наречьи

(это и то)

(анти-родина или прыжок с трамплина)

(неразмыкаемый круг)

(топография места жительства)

новодевичий

конечная станция

(хипповый Бог)

(в процессе чтения)

(предчувствие головной боли)

весна

(динамика прожитой жизни)

(кредо на текущий момент жизни)

(ф.м.достоевскому)

(семейное счастье)

(видение)

(возвращение блудного гамлета)

случай

(место встречи изменить нельзя)

(ф.тютчеву)

(предсказание)

(апокалипсис зимой)

(из жизни растений)

(у пешеходного перехода)

 

 

 

опознание I

 

заговор слов, тайное общество знаков,

две запятые строят абзацы в каре,

мхом зарастает чернильница, "оптима" - дробот казаков,

синтаксис смят, темная ночь в букваре.

 

стол опрокинут, книги страницами машут,

стаей белых ворон обсыпают ветвистый бульвар,

хнычет военный оркестрик, строфы гарцуют на марше,

грезит москва, широкий надев боливар.

 

клятвы ночные, от вздохов влаженеет стекло,

шепото-шелест струится воздушным теченьем,

в фартук кухонный, в карманы время до капли стекло,

в вазе изломано в крошки сухое печенье.

 

окна немытые, бракоразводная тишь

и бесприютные встречи домов с фонарями,

не перепутаешь, не озаглавишь "париж",

и не заездишь, и не залижешь морями.

 

ухо кустарное к грубой привыкло работе,

годы позднятся, дни - как об стену горох,

вертит вселенную на холостом обороте,

и незамужние звезды густеют из млека в творог.

 

пальцем уснувшим заложена в книге страница,

беглые призраки плоть обретают у губ,

должен был с кем-нибудь кровным родством породниться,

вены пустые гудели, как чрево у труб.

 

вымер до древних цветов, до меловых отпечатков,

гены свои изучал по каменистым следам,

только тепло от руки сохранила перчатка,

не подниму ее и никому не отдам.

 

 

(жэк №3)

 

античный профиль атомного века.

дежурная растрепанная муза

целует небо в праздничное веко

над территорией советского союза.

 

и силами актива, нашим жэком

проводится полезная декада

охраны человека человеком,

уничтоженья скуки шоколадом.

 

вчера зима в отличницах ходила,

и у поэтов замерзали руки,

и леденели горькие чернила,

и отстающих брали на поруки.

 

но от лица не оторвешь изнанку,

не много взяв, перелицуют нас.

пусть не смогли проснуться спозаранку -

восход неистребимее, чем класс.

 

в чертаново пущусь за чашкой чая,

а не согреюсь, к звездам покачу

в метро, качаясь сам, других качая

и припадая к каждому плечу.

 

 

 

(200-33-87)

 

поролоновый вечер удобен раздражительной комнатной мысли,

мелочь мечется в правом кармане, двушка плавится в правой руке,

ходят разные - деньги считают, в магазинах портвейны да рислинг,

что ни тень - с золотыми зубами, что ни чучело - то в парике.

 

телефонные жалобы мерзнут, провода провисают ветвями,

созревает луна, за домами набухает вишневый компот.

аппарата клешня костяная поперхнулась поспешно словами,

сразу на металлической части от дыхания выступил пот.

 

не в обиде на красную площадь остальное пространство столицы,

как аукнется, так отзовется за чуланом московских лесов.

как чужие, стеклянные будки - ни согреться в них, ни дозвониться,

февралю уходящему вслед задвигается с лязгом засов.

 

 

 

шестикрыл

 

когда мне голубь на руку садится

и под землей шевелятся коренья,

и с век срывается падучая ресница,

я превращаюсь из творца в творенье.

 

и раковины струнное молчанье,

и угли звездные, шипящие в воде,

не в рукотворном фебовом колчане -

у Саваофа в теплой бороде.

 

дух земноводный обретает слух,

и созреванье переходит в зренье,

и стадо половецкое пастух

через шоссе ведет сквозь безвременье.

 

и выше музыки проникновенье зла,

копыта мнут несобранные травы,

не ты ли нас в автобусе везла

и бросила одних у переправы?

 

и, не состарившись, окончил век трамвай,

в преклонном детстве вымрут самолеты,

но, сколько календарь ни обрывай,

в нем наперед не вычтешь ничего ты.

 

есть мужество нерастворимой веры,

пять пальцев от земли до неба растопырь,

пространство никогда не знало чувство меры,

вовек не вышагать избыточную ширь.

 

 

(7-16)

 

есть четные слова в напутанных молитвах,

и колокольцы бряцают в столбцах.

есть треньканье, таящееся в бритвах,

опасное струне о двух тугих концах.

 

и расплетая пряжу паука,

кузнечиков и мух усопших вынимая,

приходишь к выводу, что чья-то есть рука

в том, как устроена мелодия немая.

 

шутя со словом, обронили вещь,

играя в городки, сложили плаху,

тех, кто излился в огненную пещь,

земля взяла к себе под белую рубаху.

 

и четных слов нарушены приметы,

звонят в столбцах исподтишка звоночки -

из единиц длины скончался дряхлый метр,

стал единицей слова позвоночник.

 

 

 

(7х-613)

 

не отмоешь родимые пятна

на дрейфующем диске луны,

это даже герою понятно -

мускулистому гвоздю страны.

 

нос живой прирастить кораблю,

изучить подотчетное небо

непосильно кормильцу нулю,

оторвавшему руки от хлеба.

 

в магазинах расправами скорых

продавали - нашли дураков! -

вместо грейпфрутов по рубль сорок

купола сорока сороков.

 

как кремлевская башня, морковь

спит в пакете, что ею пропорот,

каплет водопроводная кровь,

в фортку дует нетопленный город.

 

покатилась земля на попятный,

стаи звезд надо мной солоны,

не отмоешь родимые пятна

на дрейфующем диске луны.

 

 

 

автопортрет

 

два глаза раздавил - и расплылись озера,

и даже рябь на них не личностного свойства,

лицо с вельветовой улыбкою позера,

в руке медалька медного геройства.

 

я весь не столько, сколько мой рассудок,

я не целее склеенной посуды,

заложено закладкой время суток,

когда себя я получаю в ссуду.

 

пусть в венах у меня течет томат,

я совершу положенное чудо:

я гривенником брошусь в разменный автомат

и пятаками выпаду оттуда.

 

 

 

(стихотворение, записанное на обертке от маргарина)

 

гражданская война, прилавки и витрины,

часы настенные пробили смертный бой,

в отборной коннице хваленные ветчины,

сосиски штатскою гурьбой.

 

"а" - противительный союз -

переназначен в междометье,

авоськи обретают груз,

черпают сумки лихолетье.

 

нас бросило в очередя,

нас оторвало друг от друга,

встают, раздоры городя,

за братом брат, жена, подруга.

 

мне достается голос твой

очищенным лишь в телефоне

сквозь слабый треск, эфирный вой

и клекот мухи на плафоне.

 

долгоиграющей пластинкой

на привирающей игле

тебя от ночи злой, как финка,

таю на письменном столе.

 

но областные облака

в засаде возле гастронома -

верблюжий горб от рюкзака,

в горсти ком ругани и грома.

 

иногородняя луна и допотопная собачка

у гастрономного крыльца сердито скалятся на лужу,

в открытом море дрыхнет качка,

зюйд кроет вест в такую стужу.

 

 

 

нина

 

москва царапалась в окно

и по-собачьи подвывала,

и сумерек речное дно

дышало сыростью подвала.

стекались вялые гражданки

из отработанных контор -

сети торговой прихожанки,

чей день расчесан на пробор.

в проем окна вписав лицо,

я видел: ветром целовало

виски бульварное кольцо

тому, кого окольцевало.

и я осмысливал предлинно

ее - живущей на земле,

и стираное имя "нина"

чертил мизинцем на стекле.

 

несла расстрелянные губы,

шла в зябком вежливом пальто,

так ходит время, стиснув зубы,

когда ты сам себе никто.

ее недоболевший взгляд

лечили умные ресницы,

и кисти рук на птичий лад

взлетали целью для убийцы.

 

ларцы двух шатких флигелей,

двора бугристые ладони,

клок неба к вечеру белей,

пространство уже и бездонней.

и неказисты, как подстрочник,

стена во двор, запах дверной,

отвесный рыбий позвоночник

пожарной лестницы сварной.

мгновенно вспыхнул и ослеп,

ступени выставив коряво,

впустивший нину тухлый склеп.

второй этаж. квартира справа.

 

 

сельский вид

 

читает реку солнце по слогам

и ежесловно набирает вес,

послушен разговорчивым лугам

неграмотный офонаревший лес.

 

и с косогора легче, чем с трибун,

произнестись и побежать, как речь,

чтоб села не накликали типун,

несамодельной правдой не перечь.

 

когда бы воздух в гласных не погряз,

не пузырился б, как рукав втачной,

и памятлив избы коровий глаз,

и легковерен дым трубы печной...

 

 

коллаж

 

от гравированной сосны,

из спичек выложенной ели,

березы в луже акварели

летят полуденные сны.

 

тяжелозвонкая пчела,

оса - поджарая воровка,

пиратский шмель ведут вербовку

десанта на плацдарм чела.

 

но мозг свернулся в мозжечок,

ему и дела нет до драки,

пустеют уши, свищут раки,

и дверь закрылась на крючок.

 

 

 

лунная ночь

 

деревня наяву, и тридевять земель,

и ночь, растущая на нашем огороде,

и крыша дома, севшая на мель

в несудоходном небосводе.

 

затеплила луна у тучи фитилек:

плывет свеча и шарит в окоеме,

и звездный свет отсюда недалек -

весь млечный путь в дверном проеме.

 

и лижет мыльный сон надзвездная река,

и в воду погружается обмылок,

в ней отражается вся плешь материка,

весь евразийский жреческий затылок.

 

того, кто покачнет гигантские весы

и чашу тишины заденет с непривычки,

коммуникабельно поругивают псы,

когда проходит он с последней электрички.

 

любовник дачный, свадебный бунтарь,

придя к неразбудившейся царевне,

в ладонях греет чуть живой янтарь

светящейся ночной деревни.

 

 

 

письменная речь

 

село в две строки вдоль дороги

у жидкой молочной реки.

страдательность в русском залоге -

действительность всякой строки.

 

крестьянскую письменность пашен

под выменем дойных небес

задушит в объятиях башен

бетонный безъягодный лес.

 

тиранит поля электричка,

круша алфавиты коров,

ломается чуткая спичка

и сыпятся штабели дров.

 

зарой, городской грамотей,

учтивое чтиво грамматик,

по грудь в луговом аромате

ходи и ногами потей.

 

пейзаж первобытного мяса,

костистой земли натюрморт

адепту ученья о классах

достался ни жив и ни мертв.

 

пахавшее слово окраин,

забитое в глотку назад,

союзники авель и каин

несут в городской зоосад.

 

 

 

(пауки)

 

не доверяют звуку пауки

и бережно несут хрусталик глаза,

когда вразвалку, словно моряки,

пересекают крышку унитаза.

 

 

 

 

 

пивная палатка

 

у фетровой шляпы зашито три карты в подкладку,

стучат о прилавок фанерные воблы в ермолках,

тасует колоду татарка, владея палаткой,

у козыря с кружкой рука в романтичных наколках.

 

а транспорт гудит в городском вечереющем горне,

в упадочной музыке очередь ходит степенно,

вот жердочка в пиво пустила усатые корни,

глядят пузырьки и уже собираются в пену.

 

уже собираются в пену ефрейторы спичей,

клюют подмастерья премудрые зерна застолья,

у этой науки с ее инфантильностью птичьей

двубортная память местами откушена молью.

 

и, взглядом окинув послушное ей поголовье,

поправив очки, у которых болтаются дужки,

к химической чистке покуда поспеют сословья,

татарка наполнит всей братии снова по кружке.

 

я пил это пиво, прилежность пихая в карманы,

в стиляжные узкие шестидесятые годы,

московские птички тогда подались в меломаны

и гадили с шиком на все "МИНЕРАЛЬНЫЕ ВОДЫ".

 

 

дачные радости

 

я забиваю досками дыру в потолке туалета,

через которую в него залетают птицы и облака,

и вижу, как треплятся на ветру уголки целлофанового лета

и набирает скорость взлетающая река.

 

я стою ногами на фаянсовом белоснежном ухе унитаза

в стоптанных туфлях с налипшей на подошвы глиной и травой,

а вдали, посреди пейзажа, поставлено небо, как ваза,

самолет в ней летает, как муха, и звук издает горловой.

 

и, забыв, что разорван жизнью на две неравные части,

я легко отказываюсь от выстраданной - второй,

и испытываю глупое созерцательное счастье,

от которого не излечивается разве что геморрой.

 

 

облезлая элегия

 

с таким соблазном ест подтаявшее ухо,

которое ему доверила девица,

второй в роду наследный внук главбуха,

что стало невтерпеж скамейке помочиться.

 

слоновье стадо побросало ноги,

взлетая, как воздушные шары,

тогда бульвар стволами приспособил

такие бестолковые дары.

и где теперь слоновье стадо носит?

вот уж семнадцать дней как наступила осень.

 

когда б деревьями вы были по рожденью,

в вас перелетных не было б брожений,

и с бунимовичем абрамовичем женей

мы в ваших кронах не искали б вшей.

 

своих имен не знают городские травы,

я сам на службе нумерую облака,

жду посвящения в домоуправы,

снимаю угол в трущобах кулака.

 

в сезон, когда газеты от стендов отлипают,

пытливым женщинам приходят тяжесть в теле

и передвижники рождаются тогда,

чтоб написать пейзаж "СЛОНЫ НЕ ПРИЛЕТЕЛИ".

 

 

опознание II

 

не болеется уху от слов не сошедших с ума,

и уставился глаз в телескоп на родную природу,

и размокшей газетой лежит на асфальте зима

и не принадлежит за ненужностью даже народу.

 

не заведует миром создавший его Формалист,

из высоких материй кроят обувные коробки,

по форматному небу разостланный ватманский лист,

впившись зубом единственным, держат стандартные кнопки.

 

из игрушечных кубиков строят земные шары,

из бетонных конструкций возводят жилые портфели,

с канцелярским пижонством бумагами пахнут дворы,

ждут в корзинах для мусора в недрах конторских метели.

 

в продуваемой временем комнате ждет тишина,

и в домашниках женских крадутся вдоль стен уговоры,

и в бутылочных окнах выходит на сцену жена,

задвигая поспешно линялые нервные шторы.

 

полым деревом молча растет под землею метро,

вырывается ветер, в телах высекая пустоты,

выстужается грудь, превращаясь в простое ведро,

унижает и душит веревочный приступ икоты.

 

и не дышится воздух с расплывшимся жирным пятном,

вид страстного бульвара залеплен сырковою массой,

надо до перерыва на трубной зайти в гастроном

и купить полкило откровенно убитого мяса.

 

весь обысканный холодом неузнаваемый мир,

расположенный строго среди засекреченных пляжей,

всем своим существом не смирившихся с жизнью квартир

жив в бумагу завернутой бьющейся плотью говяжьей.

 

 

структурный обзор

 

я хотел бы писать стихи словами,

которые обронили свои предметы,

но слово - это кисточка на хвосте денотата,

перебегающего дорогу между мной и вами.

не торопитесь верить в приметы

на улице, начинающейся на лице плаката.

 

во все стороны вырыты имманентные ходы,

запрещающие дорожные знаки

существенны только для гаи,

надежней из крана текущей воды

грустят, закрепленные в нитролаке,

глаза несмываемые твои.

 

если что-то построил,

значит что-то разрушил,

таков закон сохранения

энергии и вещества.

но из того места у законов вырастают уши,

где в их строении

скопление антивещества.

 

не просачивается ли оно в зазор

нестыковавшихся слов и знаков,

пожирая изоморфность денотатов и их хвостов?

я предвижу, заканчивая свой структурный обзор,

встречу всех дорогих и любимых из числа зодиаков

на натруженных спинах неосуществившихся мостов.

 

 

в винительном падеже

 

когда мои пять чувств баюкает такси

и превращает в чаевые,

мне снится, что они - пять сельдей иваси,

раскисшие и трупно-пищевые.

что у меня душа - беспомощный протез,

устроенный в грудной хромированной клетке,

что в темноте судьба приобретает вес

несущейся под гору вагонетки.

что, может быть, талант - всего лишь антрекот,

который можно съесть под сенью цэдээла* ,

 

что я могу лицом уткнуться в твой живот -

в архитектурный свод, вмонтированный в тело.

ты станешь целовать свиную замшу губ,

к тому же крашеных линючим анилином,

и прижимать к себе пустого тела куб,

под мышками пропахший нафталином.

склонив лицо к зрачкам и глядя в их круги,

выискивать во мне геометризм порока

и медленно вздымать две фирменных ноги,

сработанных под стиль барокко.

 

но косвенной стране дан герметичный стиль:

ландшафты в колбах окоемов,

стоячая вода, текущая в бутыль

среди доходчивых объемов.

преподает пейзаж наглядность языка,

завернута в простор подробнейшая совесть,

отсторонив рукой поверхность сквозняка,

читаю между строк неписаную повесть.

прижав к стеклу висок, стараюсь совместить

тебя, трехмерную, с общегражданским фоном.

 

а небо разучилось говорить,

немея перед микрофоном.[М1] 

 

--------------------------------

*Центрального дома литераторов

 

 

ребенок в комнате,

 

                                       то мальчик он, то занавеска,

сандалики его вбирает топкий пол,

овеществленный взгляд - пытливая стамеска,

заерзав в ящике, пошевелила стол.

 

из почек у него растет настырный ясень,

но в правом легком расцветает соль,

он весь отрывочен, он видим, но не ясен,

в нем прорастает слух, закованный в фасоль.

 

он больше не разъят в двоих на хромосомы,

прозрачнее малька, он проще, чем малек,

и все пять чувств его на ощупь мне знакомы,

и вся его душа завернута в кулек.

 

(я знаю, что душа - гофрированный шланг,

в нем совершает кровь смертельную работу,

что наша внутренность - несложный акваланг,

но в мальчике душа растет, дыша азотом.)

 

в нем вырастет трава, в нее уронит он

упавшие из рук случайные предметы,

чтоб я в ней находил то звезды, то кометы

и собирал в пустой продавленный бидон.

 

 

 

(бегство в египет)

 

растительный шумок квартирного приличья,

дитё клубничное - хоть со сметаной ешь,

штаны просиженные в транспорте столичном

и на макушке вытертая плешь.

 

люби ботинок свой! служи брюхатой музе,

перебирай домашние простуды.

ты слышишь, как твоя душа, витая в пузе,

колышется под звон сдаваемой посуды.

 

для человека полного собой, блюющего собой и пьющего повторно,

для человека с пяткой бегуна

в замочной скважине восходит ночью порно-

графическая с бедрами луна.

 

на мыслящей подушке лес и поле,

в крахмальной наволочке думающий пух,

и нафталином сердце рвет влюбленной моли,

и в жёниной рубашке по дому бродит дух...

 

 

(без подходящего названия)

 

столкнул пресыщенный и перегретый день,

шипя с небес яичницей в разгаре,

девицу и дворнягу, мявших тень,

с болонкой и старухой на бульваре.

 

в девице с кашей о вареном браке,

завешанной куском, расписанным под плед,

с судьбой на поводке, доверенной собаке,

старуха встретила себя в семнадцать лет.

 

в обглоданной старухе с бюстом скал,

с безбрачным носом, снятым с кардинала,

с болонкой-девственницей, нюхающей кал,

себя девица не узнала.

 

собачек, надрывавших голоски,

тащили в стороны бесполые хозяйки,

неприменимые до ноющей тоски,

как крылья дохлой чайки.

 

 

(портрет в среде обитания)

 

                                      н.шахаловой

 

нет у москвы ни профиля, ни фаса,

москва - геометрическая вата,

она сгибает волны резонанса

по схеме абажурного каркаса.

 

больничный снег застиранней халата

с прожженной сигаретами дырой,

в которую с прыщавой добротой

заглядывает дом, который тоже вата.

 

в нем женщина без головы и рук,

питаясь баклажанною икрой,

крошит себя и пол не заметает,

и, полая внутри, заставлена вокруг,

но головы и рук ей не хватает.

 

 

(взгляд)

 

я жду троллейбус, прислонившись к взгляду.

 

взгляд заштрихован, вырван из тетради,

заучен на морозе наизусть,

к нему подколоты: бульвар в витой ограде,

квитанция на разовую грусть,

и биография, и справка об окладе...

 

в три четверти я виден в этом взгляде,

который следует хранить в аптечной вате,

иначе в темноте способен он

вскрыть вены остывающей кровати

или швырнуть подушку за балкон

за то, что вся она в губной помаде.

 

взорвется взгляд - и станет колоннадой,

но если перед сном ты выпьешь седуксен,

то за ночь выйдешь за пределы взгляда

в свой дом, болеющий склерозом стен.

здесь, в этом доме, жизнь уходит в никуда,

ее сосет ноздря пустого крана,

а там, где из него сквозь воздух шла вода -

зияет штыковая рана.

 

ты снова гладишь время утюгом...

 

 

сентябрь-81

 

за раму сыплется с деревьев позолота,

обои шелушатся на стене,

застыл сквозняк в сквозных листах блокнота

и тянет сыростью сквозь форточку в окне.

 

я между двух тире живу в своей квартире,

я прописался сам не знаю в чьей вине.

деревья дешевеют. в целом мире

идут дожди, стабильные в цене.

 

 

(по москва-реке)

 

потухшая листва, тяжелая как скатерть,

на старческих ветвях под небом проливным

у каменной реки, в которой мокнет катер,

развешена кругом по берегам литым.

 

и вот течет река в разломленном пространстве,

цепляя за края, дающие искру.

на крытой палубе сидим в воскресном трансе

и держим на весу хлеб, а на нем - икру.

 

но все равно сойти придется снова в город,

ненастный словно звон порвавшейся струны,

ты отойдешь на шаг и приподымешь ворот,

и будешь за собой следить со стороны.

 

 

 

(снегопад)

 

в два приема москву зачехлила зима,

охватила москву кабинетная скука;

слышно как тишина не проронит ни звука -

это длится времен круговая порука,

засыпается снег по стране в закрома.

 

 

воскресный день

 

прогибаясь, гремит листовая зима,

перспектива завернута за угол,

закупорено зрение во флаконе "клима",

а дыханье посажено на кол.

 

манекены мальчишечек - бандочки джинс -

нечто воздуху шепчут на ухо,

заметена первозданная жизнь -

ни война тебе здесь, ни разруха.

 

чем заполнить избыток такой пустоты?

окончания нервов вживляя в предметы,

я повременю, а ты

подтолкнешь меня в спину к ответу.

 

к общей плоскости мира я мог бы пристать,

но недвижим в безветрии века,

в чем себя не сумею я перелистать,

в том стратегия генного стыка.

 

кто хотел бы примерить мой подлинный быт -

сунуть ногу в чулок безразмерный -

в фарцеватой москве подберет реквизит,

совесть - в мхатовской костюмерной.

 

я составлен из плохо сращенных вещей,

но среди их нежилого разброда

есть одна неподдельная - что-то вроде клещей -

отчужденная в кровельном времени года.

 

 

 

(портрет автора)

 

весна находится в стадии прачечной -

грязные груды зимнего белья

подтаивают, подмачивают в упаковке пачечной

нераспечатанные кварталы жилья.

это эстамп на глухой стене,

обрамленный в облупленную кривую форточку,

это мой глаз, поблескивающий внутри, во мне -

на сферической поверхности отражаешься ты, задрапированная

                                                                               в прозрачную кофточку,

я располагаю жилплощадью от темени до кадыка,

остальным я сыт по горло, изоморфное строению

                                                                             канализационного люка.

гигантским тоннелем прорыта моя рука

в толще кавказских хребтов, указательным пальцем нажимающая

                                                                                               на кнопку юга.

в моем автопортрете вы подниметесь на нужный вам этаж

в лифте, подключенном к гидравлическому сердцу.

в полушарии снов, где все время идет демонтаж,

незаметно откройте дерматином обитую дверцу.

по гостиничным коридорам уходя, завернитесь в тишину.

здесь нет указателей, и вы не вернетесь обратно.

вы увидите меня, подойдя к окну,

на улице уменьшенным тысячекратно.

 

 

 

 

(портрет героини)

 

к пальцам привязаны ниточки ваших податливых снов,

приводящие в движение пружиночки и шестеренки,

молоточки, отодвигающий запирающий память засов

и изнутри колотящие в барабанные перепонки.

вы все когда-нибудь жили в болеющем старостью доме,

боясь заразиться склерозом по ночам опухающих стен -

генетической памятью вкомпанованы в тусклом объеме

и, в нем проживая, противопоставлены в нем проживающим всем.

каждый из вас жил в этом доме учительницей двадцати семи лет

                                                                                               по имени нина,

вечерами демонстрируя зеркалу разветвленное тело свое -

анатомически родственное пианино,

облегаемому тем, что называют "белье".

тайны нашего тела! за ними мы полезем на антресоли

и, извалявшись в пыли, достанем заброшенный образ себя

                                                                                        восемнадцати лет -

развернем, расправим понесший потери от моли

в наслоениях времени отложившийся след.

попробуем в него улечься - жмет в бедрах, линия живота

                                                                                   необратимо провисла,

грудь проваливается, недостаточен ляжкам раструб,

по европе лица протекают одер и висла

в двух морщинах: одна - у глаз, другая - у губ.

замажем географию "pond's"ом - "cream cocoa butter",

а за спиною грохочет постели пустой океан,

над подушкой ночник развернул перевернутый кратер,

перегорожена комната раскрытым романом саган.

 

 

 

 

(воспоминание о герое)

 

шум воды спускаемого бачка,

вырезанный ножницами по пунктирной линии отреза,

подвешен при помощи рыболовного крючка

к поскрипыванию, отодранному от инвалидного протеза -

и вместе парят благодаря тому,

что воздух приводится в движение плавное:

это выходит в подвижную тьму,

в туалет направляясь, елена николаевна.

с кряхтением в землю садится дом,

сквозняк по форточкам бьет, не целясь...

 

роется в слухе бестелым кротом тихий голос, замкнутый в эллипс,

в раковине ушной за витком виток

восходит к сознанию по спирали

и, вступая в его поток,

в глаза заглядывает: вы меня не потеряли?

прикидывается ребенком и свечкой, просит не прогонять -

материнство по вашему телу растекается воском -

он тянется, тянется вас обнять

и вырастает в мальчика в костюмчике матросском.

теперь он перевернут, а вы для него водоем,

в котором он пускает игрушечную лодку.

лодка отплывает - это фотоальбом, а не лодка -

                                                       на каждой фотографии мы его узнаем

по тщательно прожеванному подбородку.

перед ним пласты многоэтажных озер,

в них он видит себя нашим внутренним зрением:

в фас - гимназист, в профиль - на стерльбах призер,

в три четверти - в штатском, здесь засвечено

                                                     и падает дыра в темноту с ускорением.

 

 

 

(самоубийство героя)

 

квадратная пуля, надламывая висок,

разваливает мир на звенящие глыбы,

они рассыпаются в стеклопесок,

и из глаз уплывают зеркальные медлительные рыбы.

на пламя свечи из отверстия рта выползает белая мышь -

в теле отключается внутреннее освещение,

тишина проникает откуда-то с крыш -

откинувшись, слушаешь земное вращение.

встаешь и уходишь, оставляя тело в убитом пальто,

покидаешь свой необитаемый раздавленный корпус.

бежать скорее, чтоб тебя здесь не встретил никто.

распахиваешь дверь - за дверью открытый космос.

 

 

 

 

 

(действующие лица)

 

наконец эти организмы улеглись в свои постели,

в них теперь затухает пищеварительный процесс,

и в каждом отдельно взятом теле

начинается действие потовыделительных желез.

 

пока они спят, проведем инвентаризацию:

номер первый - елена николаевна семидесяти трех лет,

ей снится бомбежка в эвакуацию,

станция, затянутая дымом пожаренных ею сегодня котлет.

 

номер второй - василий алексеевич отсутствует в кровати,

он попал в притяжение трех трельяжных зеркал

и ныряет в них перед сном в сатиновых трусах и халате,

оставляя на тумбочке со вставными челюстями

                                                                            и кипяченой водою бокал.

 

номер третий - александра ивановна кусаема клопами,

номер четвертый - иван алексеевич видит незрячие сны,

номер пятый - гена, алкоголь в нем блуждает кругами

и мутные страсти его никому не ясны.

 

номер шестой - нина включает телевизор тем же жестом,

                                                         каким расстегивает молнию на юбке,

артист калягин, пробегая по слизистой оболочке ее глаза,

                                                                        скатывается слезой по щеке,

она сидит на диване в позе человека в прохудившейся шлюпке,

в кофточке поверх комбинации, со спущенной петлей на чулке.

 

ее лицо - любительская перерисовка по клеточкам

                                                                           с неизвестного оригинала,

полустершиеся линии обведены химическим карандашом,

и мое воображение замирает, когда после передач

                                                                                   общесоюзного канала

она посреди комнаты раздевается и ложится в постель нагишом...

 

 

 

баку. зарисовка.

 

солнце пересыпается в песочных часах,

воздух свален в груду стеклянных баллонов,

развешано небо на бельевых веревках и детских голосах

и приспущено почти до самых балконов.

 

во времени опрокинуты вертикальные дворы,

в каждом живет девочка, разучивающая гаммы,

и мальчик, рисующий обломком жары

пейзажи, вставленные в золоченные рамы.

 

 

интерьер в наше отсутствие

 

каждая стена в этом доме вытерта взглядом, как губкой,

на каждой - размазаны отпечатанные копотью твои и мои силуэты,

скатерть на столе вырублена из мрамора,

из гипса отлиты сделанные тобою сегодня покупки:

спички, батон, колбаса по 2-90, сливочное масло, сигареты.

 

ветер гуляет по комнатам в модных кроссовках "адидас",

пар над закипевшим чайником начинает втягиваться

                                                                                         через носик назад,

он, вероятно, решил, что время здесь остановилось -

это потому, что в доме не хватает нас,

только медленно падает в проеме двери,

                                                                уходя, брошенный тобою взгляд.

 

здесь все так устало, что зеркала ничего не могут отражать,

                                                                            кроме наших с тобою лиц,

но почему-то в каждом глазу у меня вместо зрачка

                                                                      получается телефонный диск,

в десяти круглых отверстиях можно рассмотреть цифры,

а след от наслюнявленного пальца оставлен мною

                                                                           на каждой из 679 страниц

высеченной в граните телефонной книги,

                                                      предназначавшейся кому-то в обелиск.

 

всюду отваливаются куски высушенной электричеством штукатурки,

твои носильные вещи воспалены: им не хватает кислорода -

это никем не выключенный телевизор нагнетает вакуум.

с улицы залетают голоса и под потолком играют в жмурки,

на окне растет механический кактус,

                                                              за окном - механическая природа.

 

 

ночной снегопад

 

в замерзшем воздухе твердеют облака

и невесомость, избегая веса,

срывается с высот в летейские луга -

смотри: вверху болтается оборванная леса.

 

тогда земля притягивает свет

и намагничивает этим светом окна,

встает моя жена, включает в спальне свет.

не топят. холодно. который час? четыре ровно.

 

ложится. гасит свет. во тьме под утро жидкой

фоточувствительное плавает пятно

и проявляет свет, влетающий в окно,

на негативе сна семейные пожитки.

 

как сквозь систему линз, пройдя сквозь толщу снов,

они сливаются в обуглившемся свете

в пейзаж взорвавшихся деревьев и кустов

под солнцем в полиэтиленовом пакете.

 

и в раскаленный свет запархивает моль,

и выпадает снег в закрытом помещении,

и, крик нагнав, крупицей станет боль,

и легкость возвратит при совмещении.

 

 

вдохновение

 

он подает в тебе свой струнный голос,

на языке сыпучих миражей

тебе твою он выдувает память,

в ушко игольное он продевает космос,

всю эволюцию из клеточки дрожжей

он повторит быстрей, чем бомба будет падать.

 

уходит он и остается пепел,

из пепельниц напополам с бычками

закручиваться начинают вихри,

их в купол сердца ввинчивает ветер,

размешивая в темноте смычками,

и видимость распарывает выкрик.

 

а манит он покоем или светом,

судьбу изображает снегопадом,

мытарства заменяет осязаньем

и, делая прозрачными предметы,

затепливает в них свои лампады,

и наделяет чувством и сознаньем.

 

 

 

* * *

 

мы думали еще до своего рожденья,

предусмотрительно расфасовали чувства,

но в реку времени вошли, и развалились

египетские пирамиды правды -

нельзя их строить из съестных припасов

и правду выводить из гастронома -

она ведь не наземное строенье,

она ведь изоморфна пустоте.

она есть только в чертежах и схемах,

и если завернуть ее в газеты,

то пятнами на ней проступит совесть

и заведутся в чертежах клопы.

 

предусмотрительно душа вошла в предметы,

вдохнув в них полноту и невесомость,

изъятую из глаз разрозненной толпы.

 

 

 

 

два отражения

 

 

1.

в процессе жизни гасятся детали,

и остаются в комнате потухшей

под койкой две щекастые гантели

и в зеркале мальчишеские уши,

и майка промокашечного цвета,

через которую просвечивают окна,

которые морщит и комкает от ветра,

который вырывается с шипеньем

из четырех конфорок газовой плиты.

 

2.

еще из-под двери, прикрытой плотно,

сквозит полоска света или пенья:

там ангелы поют, вдевая свет в иголку,

и там растут бумажные цветы.

в замочной скважине оттуда вставлен ключ,

но видно облака в дверную щелку,

и эту дверь, ведущую на небо,

с той стороны обугливает свет.

 

3.

с той стороны не наступает ночь,

а с этой - пыльный воздух щиплет нёбо,

когда садишься, кожаное кресло

вдруг издает туберкулезный свист.

и если в комнату опять впадает время,

то кресло опрокинь и сам садись на весла,

и в кресле кожаном ты поплывешь навстречу,

вверх по теченью, рассекая пламя

настольной лампы в рое мошкары,

поставленной в неосвещенный вечер...

 

4.

сон расположен вдоль метрической шкалы,

он снится женщине, уснувшей за столом,

подставившей настольной лампе щеку,

над нею плавится стеклянный абажур,

сон каплет закипающим стеклом,

она во сне сбивается со счета

и просыпается. ей снится коридор,

ей снится офицер морского флота:

высокий лоб напоминает глобус

с ранением на тихом океане.

ей снится крепдешиновое платье

и столик в прибалтийском ресторане.

 

5.

потом ей снится собственное тело

в проекции, как корабельный корпус,

со схемой органов устроенных в примате,

опутанных системой капилляров

с расчетной мощность в каких-то там ноль целых...

весь этот механизм, изъятый из футляров,

разложенный в гостиничной кровати,

сперва пульсирует, как водяная помпа,

а после курит в ситцевом халате,

испытывая чувство в форме ромба...

 

 

проекция

 

фрагмент души, разобранной на части,

среди болтов развинченной судьбы

валяется в траве, растущей у санчасти,

пригретый солнцем, сорванным с резьбы.

 

еще хранит футболка форму тела,

продавленного кедою корейской:

прошел футбол, оставив лужи мела,

и задышал озон кирзой армейской.

 

здесь чьи-то голоса еще звучат отдельно,

на тонких проводах прикручены к забору,

и каждая деталь отчетлива предельно,

попав в наклонный взгляд, утративший опору.

 

но, весь пейзаж сложив в брезентовый мешок,

ты смотришь со спины на собственные уши:

на нежные хрящи, на вздыбленный пушок,

а на просвет они - рельеф девонской суши.

 

ты узнаешь себя при взгляде со спины,

ты узнаешь в своем лице чужие лица,

несешь из булочной батон чужой вины

и прежде, чем забыть, ты должен отразиться

 

в разбитом зеркале, в заплаканных глазах,

в какой-то детской заводной модели,

на разный лад в бесполых голосах,

запутаться пушинкой в волосах

и все глядеть в себя, и целить мимо цели.

 

и открывать себя, как перочинный нож,

жизнь складывать, как веер или ширму,

и зажигать свечу, входя в погасший дождь -

перегорели пробки, валяется крепеж

и ночь всосалась в спущенную шину.

 

 

(вода)

 

как хорошо быть сном, потоком и сознаньем -

так думает вода, разостланная на ночь,

так плещется вода, просторная как знамя,

и сны перепеленутые нянчит.

 

как полотенце, сон развернут под луной,

растоптанной водой на нем тут наследили,

тут к башмакам следы приклеены слюной,

тут к башмакам глаза рептилий прилепили.

 

в них вдели, как шнурки, запутанную душу,

дав во вселенную им узкий коридор,

тут мир не разделен на море и на сушу,

тут занесло песком скелеты города.

 

тут плещется вода, в нее уходят рельсы,

на дне морей гудят пустые паровозы,

и снится топкам их подтекшее железо,

вода, ушедшая на дно анабиоза.

 

из мириадов глаз составлена вода,

из заключенной в оболочку слизи,

и дуют под водой осклизлые ветра,

и с хлюпаньем идет процесс первичной жизни.

 

 

(тебе)

 

ты предаешь меня, в предметах отражаясь,

ты делаешь меня обязанным их тельцам,

их импульсы теперь во мне тревожат жалость,

я не могу теперь давить их с легким сердцем.

 

я вижу, как в тебе живет зеркальный шар,

и ты от холода всем телом восковеешь.

как темная душа, знобит твой пеньюар,

твое лицо в луне, а ты от глаз стареешь.

 

 

(у радиоприемника)

 

что забывал язык, то вспоминала речь,

и пустоту сместив, до слуха доносила,

как коротковолновая пульсировала ночь,

и в ней взбухала мышечная сила.

 

и мышцу темноты с пунктирами огней,

которую к земле пришили электрички,

слух вдруг нащупывал и зависал над ней,

качаясь на волне эфирной переклички.

 

и не было границ, отодвигавших сон,

на метаязыке калякали светила,

и плыл по гребням волн космический ясон,

руки не отнимая от кормила.

 

 

осень. ночной пейзаж.

 

в спинном мозгу засушенной травы

рефлексы замерли, как кадры киноленты,

и в каждой клетке скошенной травы

погасли фотоэлементы.

 

и не шумит трава машинным языком,

переходя с фортрана на алгол -

он так стелился здесь над озерцом,

что слышался один сплошной глагол.

 

потрескивало небо, как экран дисплея,

помехи рвали звезды с телестрок,

латинской буковкой зажглась кассиопея -

машинной памятью мерцающий мирок.

 

как датчики, подсвечивались избы,

и моцарт подбирал на эвм

мелодии, объемные как линзы

для стереоскопических систем.

 

и вот метемпсихоз заснят на фотопленку,

и моцарт, отраженный в темноте

зрачками деревенского котенка,

пучком частиц летит в кромешной пустоте.

 

 

анатомический пейзаж

 

 

кусты кровеносных сосудов

роняют последние листья,

в них ветер, влетая, теряет рассудок,

с них птицы, взлетая, вмерзают в созвездья.

 

в их гуще пульсирует сердце

с отростками губчатых трубок,

в них мечутся крови мохнатые тельца

и стенокардии обрубок.

 

а корни путей пищевода

уходят в белковую почву,

и звезды читают свободно

клинописную генную почту.

 

с земли подымается вздохом

сознания мыслящий пух,

и каждый, окликнутый Богом,

растит в одиночестве слух.

 

его подвигает строенье

того, что всем кажется духом,

на поиски внешнего зренья,

ведомого внутренним слухом.

 

 

припоминание

 

асфальт испытывает боль,

и выпадает алкоголь

на алкогольные пейзажи,

где выключенный шум шагов

замерз до таянья снегов

и каждый след, как рана, зажил.

 

но совершенной формы боль

уже не причиняет боль,

а пересаженная боль,

прижившись, причиняет счастье.

 

летает в доме антресоль,

на ней бездельничает моль,

а мать берет аэрозоль

и душу моли рвет на части.

 

но вундеркинд - сердитый мальчик

на крашеном велосипеде -

воспитан в собственном соку;

трансляции футбольных матчей

приходит посмотреть к соседям,

болеет за "нефтчи" баку.

 

он учит "слово о полку...",

включен настольный вентилятор,

паук бежит по потолку,

и день гудит, как трансформатор...

 

когда он яблоко догрыз,

ты помнишь, семечко упало?

не из него ли разрослись

антропоморфные начала?

 

и не выходит жизнь из строя,

хотя, казалось бы, заело

ее устройство заводное.

ее устройство заводное

уже морально устарело.

 

ее железные узлы...

 

 

учебный натюрморт

 

вживаясь в равнобедренный кувшин,

я вычитаю из него привычность:

примерив обтекаемость машин,

он сам перед собой разыгрывает личность.

 

а драпировке, обласкавшей стол,

линялой до расцветок географии,

был свойственен когда-то женский пол

с чертами буржуазной биографии.

 

во фруктах восковых их образ обнажен

до стереометрической фигуры,

и натюрморт сплошным пространством окружен

в трех измерениях, написанных с натуры.

 

но я, свой глазомер поставив на штатив,

ищу свободную от измерений точку,

изображаемым предметам возвратив

постигшую их свойства оболочку.

 

пространство распахнув, как форточку во двор,

перепроверив зрение на верность,

я завожу кувшин, как гоночный мотор,

я отрываю от него поверхность.

 

я в натюрморт ввожу прохладный куб двора,

где разговор двоих в их схемах - перемычка,

где в толще тишины пропорота дыра

и, чиркнув, вечность освещает спичка.

 

 

плачущее изваяние

 

зеркальные шары снабженных зреньем глаз -

их поворотники вращают на осях,

зрачки их крепятся на лучевидных спицах,

они свободно плавают в глазницах.

 

от них ведут двух кабелей жгуты,

чьи окончания зажаты в клеммах мозга.

мне объяснить осталось, как же ты

свой зрительный процесс преобразуешь в слезы.

 

ты поливаешь два растущих в кадке глаза

горючею водой родных морей и рек,

и от желанья жить в крови вскипает плазма

и зрение дает еще один побег.

 

на острие его, где набухает в почке

в природе содержащаяся власть,

дрожащая слеза застряла в мертвой точке

и порывается сорваться и упасть.

 

ты собираешь в сахарницу слезы,

ты накрываешь стол в расчете на двоих,

ты смотришь на часы, век не меняя позы,

и ложечкой помешиваешь их.

 

и вот идут часы, глаза впадают в реку,

в природе завершив земной круговорот,

смыкаясь, веко прикипает к веку,

и, обезвоживаясь, трескается рот.

 

в шкафу на вешалках без света вянут платья,

размякли на окне цветочные горшки,

зеркальные глаза в шкафу хранятся в вате,

под ними пролегли отечные мешки.

 

а у окна сидит разбитая скульптура

с рукой, подвешенной отдельно на шнуре,

торчит из каменных деревьев арматура

и зрение растет на пыльном пустыре.

 

 

поезд

 

1.

 

растения растут, раскачивая воздух,

и гонят по стволам свой водянистый сок,

синюшные птенцы кричат от скуки в гнездах,

высовывая свой бумажный голосок.

 

состав, что под откос пустили партизаны,

сорвавшись с полотна и набирая вес,

бессмысленно скрипя и надорвав стоп-краны,

сминая заросли, вонзился в плотный лес.

 

как занавес за ним задернулись растенья,

распространяя сон вдоль насыпи и рва,

и вот состав укрыт тяжеловесной тенью,

и поползла к нему тревожная трава.

 

в расколотый котел, в утробу паровоза,

где от помятых труб еще струился пар,

вползла трава, подняв со дна анабиоза,

свой водянистый мозг, бесшумный как радар.

 

и, плесенью скользя, вдоль дымогарных трубок,

проникла в топку - уголь стыл, издавая свист,

и воздух, сжиженный его дыханьем грубым,

из топки подтекал - в нем плавал машинист.

 

он, падая, сгребал разрозненные части,

но вырос у него в гортани цепкий куст,

как сломанную вещь, он отшвырнул запястье,

и ртутным шариком оттуда выпал пульс.

 

помощник на спину был выброшен наружу,

и ветер шелестел листвой его бровей

,

в низине глаз его зрачки расплылись в лужу,

полз, отражаясь в них, скрипучий муравей.

 

ну, а трава уже бежала вдоль вагонов,

по ней шли волны, как в аэродинамической трубе,

в вагонах дул сквозняк отчаливших перронов

и пробегала рябь по зеркалам купе.

 

 

2.

 

в том тамбуре, где мы с тобою зажимались,

запекся в воздухе помадный оттиск губ,

когда-то мы с тобой вступили здесь в катализ,

теперь здесь тишина образовала куб.

 

мы для того сошлись, чтоб после расставанья

друг в друге не узнать размытые черты,

но где нам было знать, что знаком препинанья

в дальнейшем станут нам две скобки пустоты.

 

похоже, нас с тобой, как воду, расплескало

в прошедшем времени, в реликтовых лесах,

но память все еще способна вполнакала

поддерживать во мне продолговатый страх.

 

и я теперь ловлю, как муху, сгусток стона,

прозрачную ладонь толкая, как снаряд,

я больше не хочу, чтоб вдоль окон вагона

скользил твой слепнущий, нас переживший взгляд.

 

ведь легче, умерев, бесцельно, но дословно

пересказать себя на языке травы,

и все ее слова бесшумно и объемно

соединятся в речь, затягивая швы.

 

но стоит отряхнуть остатки осязанья,

как станет эта речь понятной и немой,

доступная всему, ты разожмешь сознанье,

оно вспорхнет с руки и полетит домой.

 

потом, когда трава сюда вползет сквозь щели,

как в вазе, прорастет сквозь битый унитаз,

мне хочется, чтоб мы с тобою подсмотрели,

как все займет трава, но не застанет нас.

 

и скроются в траве останки эшелона,

и в шелесте травы появится надрыв,

и будет сон травы стелиться повагонно

и дерево расти, красивое как взрыв.

 

 

3.

 

так думала трава посредством разрастанья,

и мысль ее была похожа на траву,

влюбленную в предмет и с первого касанья

держащую его в сознаньи на плаву.

 

и в глубине души трава была довольна,

что, в сущности, она является травой,

ведь все, что не трава, принадлежит невольно

периферии жизни мировой.

 

когда-то в глади луж вглядевшись в отраженья,

трава, стремясь понять, что есть она сама,

прошла стихийный путь разумного растенья

от фотосинтеза до глубины ума.

 

и если б на траве тогда остановиться,

чтоб эволюция закончилась травой,

то шла бы жизнь без риска прекратиться,

себя доверив тяге паровой.

 

вот почему с волнением законным,

поняв бесплодность чуждых ей идей,

трава спешила к взорванным вагонам,

где по траве рассыпало людей.

 

и, встав на цыпочки, смотрелась с интересом

в болотца скользкие лишенных зренья глаз:

в них острия травы траве казались лесом

и эволюция, казалось, удалась.

 

 

посторонние мысли

 

эти люди - большие растенья,

осознавшие собственный рост,

только рост, только распространенье

с заселеньем жилплощади звезд.

 

а трава - в хлорофилловом хламе,

вся в себе и уходит в себя,

так и ходит босыми корнями

по пространствам, где свищет судьба.

 

и течет в ее сухоньких жилах

леденящая душу водя -

ни согреть, ни согреться не в силах

и течет неизвестно куда.

 

жизнь сперва началась с прозябанья,

с одноклеточной формы души,

прилагая большие старанья

в галактической нашей глуши.

 

если вспомнить, как все начиналось,

как смеркалось сознанье в полях,

как желанием жить начинялось,

как взрывчаткой, внушающей страх.

 

и безмолвье раздвинулось разом,

шебурша по полям и лугам,

и травы собирательный разум

сам припомнил себя по слогам.

 

в мешковатых просторах навырост,

в этой жизни с чужого плеча

разве вспомнишь, с чего же ты вырос,

сам придумал себя сгоряча.

 

в этой жизни, идущей вполсилы,

жизнь и смерть протекают с ленцой,

солнце в анабиозе остыло

и подернулось легкой пыльцой.

 

разве может живое созданье

так суметь себя пересмотреть

и суметь оправдать мирозданье,

полюбив неизбежную смерть.

 

любоваться упорством процесса,

презирая его результат.

быть душою осеннего леса

без особых душевных затрат.

 

 

муха

 

все нитяное туловище мухи

нанизано на нервную систему

с моточком мышц, наверченных на брюхе,

и на подвесках лап поставлено на стену.

 

она несет свои простые мысли

и, может быть, свои большие чувства

так, если бы ее сомненья грызли

о смысле жизни, сложной и невкусной.

 

забравшись к мухе в ворсовые поры,

на ней живет микроб дизентерии,

он сам с собой ведет подолгу споры

о мерах пищевой санитарии.

 

а мы живем с тобою по соседству

от нежной мухи, мудрого микроба,

но как-то так нас приучили с детства,

что мы умней и сделаны особо.

 

и как бы ни была ты грандиозна,

почти трансцендентальна и прекрасна,

на эту муху смотришь ты нервозно,

хотя она нисколько не опасна.

 

и ты берешь вчерашнюю газету

с трухою освещенных в ней событий,

и убиваешь ею муху эту,

лишив ее предчувствий и наитий.

 

и сразу в комнату ворвался скорый поезд,

на стыке рельсов грохоча железно...

а можно было жить, не беспокоясь,

и жить себе легко и бесполезно.

 

 

сентиментальное путешествие или

почти сентиментальное путешествие

 

у заспанных полей однообразный вид,

вид несговорчивый у сумрачного леса,

на лицах деревень ни тени интереса

к тому, что с неба рванного свозит.

 

и ни одной вокруг подогнанной детали.

взял на буксир пейзаж и за собой повез

автобус рейсовый, накручивая дали

вращеньем косолапеньких колес.

 

и в путешествии почти сентиментальном

попутчик мой - радищев - видит прок:

он, сидя у окна, кемарит в кресле спальном,

на тыщи верст - одна беспомощность дорог.

 

каким бы кто из нас ни следовал маршрутом,

одна и та же ширь на сотню лет вперед,

как будто окоем нам сброшен с парашютом,

как будто все пути в стране ведут в народ.

 

в дорогу взяв с собой спиртного полбутылки,

ты нежно говоришь радищеву: "отпей!"

он сильно постарел, он сдал с илимской ссылки

и стал как будто чуточку глупей.

 

он большей частью спит, поджав худые ноги,

а мимо за окном трусцой бежит страна,

и хоть посмертно он приговорен к дороге,

он плохо видит и уже не смотрит на

 

спряжения равнин, приученных к терпенью,

растительность равнин, растущую молчком -

она растет, ничье не выражая мненье,

ее не пристегнешь себе на грудь значком.

 

тоталитарно небо в захолустье,

оно внушает преданность и страх,

и жизнь при нем, как при глубоком чувстве,

приобретает подлинный размах.

 

а подлинность похожа на поселок,

где в центре - почта, станция, продмаг,

где каждый в очереди у ларька - филолог,

и ветер мысли дует здесь в умах.

 

ты по незнанью мог принять за пьянство

всю эту ширь, щемящую в груди,

помноженность пространства на пространство

при той же протяженности пути.

 

 

(вид из окна)

 

деревья, как голые мысли,

расставлены в черством снегу,

они, в обывательском смысле,

у собственной жизни в долгу.

 

вороны на их ответвленья

садятся, как доводы в том,

что мы, постигая явленья,

от них несвободны потом...

 

 

страсти по эвклиду

 

приземистый простор пронзительных равнин,

прямолинейность средств, прокол воображений,

кто сочинил тебя из односложных длин -

подчеркивал тобой бесплодность заблуждений.

 

здесь потому творец прибегнул к простоте,

что в творчестве ему прискучила прилежность,

и он нагромоздил в простынной чистоте

всю эту протяженность, как погрешность.

 

здесь всякому легко дается правота,

поскольку сводит он ее к прямой природе,

здесь приблизительность, как оспа, привита

и мнение растет на каждом огороде.

 

здесь нет проблем с судьбой, напяленной на быт,

и повседневность здесь приведена в привычность,

ничто здесь не, никто здесь не забыт;

ничто, никто: в неточности - типичность.

 

чтоб больше не любить лесов, полей и рек,

дай отравить себя сентиментальной фальши,

ты можешь даже плен задумать, как побег,

жизнь поторапливать, не досмотрев, что дальше.

 

из лени в автобиографию вписать

избыточные, но полезные мытарства,

ты можешь сам себя восторженно кромсать

и принимать свои увечья за лекарство.

 

но осмотрись кругом. ты едешь в электричке,

ползущей по кривой на плоскости равнин,

теперь освободись от медленной привычки

подсчитывать длину прожитых нами длин.

 

пусть все идет себе, как кадры в фильмоскопе,

и только подписи ты успевай читать.

на сгибе азия припаяна к европе,

чему быть дальше - можно угадать.

 

 

алкогольное путешествие

 

ему легко прикинуться толпой

и спрятаться под шкуркой человечьей,

и как подпольщику, ушедшему в запой,

из клетки выпустить комок пернатой речи.

 

и если он уже безумный агрегат

по перекачке слов в продукт сплошного бреда,

то в беспредельности, блуждая наугад,

душа его чужим дыханием согрета.

 

кто он - не разглядеть. видны его носки,

необходимые как монумент победы,

в которых он уснул в кондиции доски,

не гнущейся, не ведающей, где ты.

 

и времена прошли, перемешался код

длиннющей дээнка* - ее, стуча, соседи

сложили в домино, но спутали, чей ход,

а вспомнили, растаяв на рассвете.

 

и вот, в бессвязности начав искать упор,

он обнаружил стул среди развалин рима.

он здесь уже бывал: водопровод, разор,

а вот его штаны висят на спинке зримо.

 

он вляпался опять уже в который раз,

уже в который век все начинать сначала,

то мао, то батый, Бог знает, кто сейчас,

куда ни сунься - правит кто попало.

 

и, выходя с трудом на правильный настрой,

он совершил рывок по направленью к брюкам

в какой угодно век, в какой угодно строй -

жить без штанов в носках нельзя по всем наукам.

 

всего себя собрав на счет, как метроном,

и душу возвратив из запредельных странствий,

он стал прикидывать, где в риме гастроном,

нетвердо ориентируясь в пространстве.

 

и, хрупкий как сосуд, он вышел на бульвар.

я видел, как он шел, слегка сутуля плечи,

в грудную клетку пряча Божий дар -

готовый выпорхнуть комок пернатой речи.

 

 

в цпкио

 

 

здесь пузырится воздух повторений

и время, вырываясь на ходу,

воздушными шарами настроений

взмывает вверх, в пустую высоту.

 

здесь повторяются сакральные обиды -

коленки сбитые, вошедшие в судьбу,

как сбои в генах, множащие виды,

на безмятежность наложив табу.

 

и с пыльных антресолей подсознанья

ты достаешь овеществленный шок -

причину неустройства мирозданья -

шар лопнувший и сломанный флажок.

 

и частной собственностью, классовым подходом

не успокоить, не предусмотреть

ребенка, нежно слепленного кодом,

боящегося тихо умереть

 

покуда жизнь бессмысленно случайна

и все вокруг прозрачно на просвет,

и молишься пока кому-то тайно,

кому-то смутному, кого на свете нет.

 

все неразгаданное близко и понятно,

и до того, как что-то объяснить,

ты инстинктивно тянешься обратно

в доисчисленье, в дожеланье жить.

 

так неужели ты один оставлен

в забытой ясности на все найти ответ,

который весь, как в темноте, направлен,

а на свету - косноязычный бред.

 

но чем необъяснимее, тем резче

необязательность разжевыванья слов,

ведь репродукторы, плюя дефектом речи,

кого-то ободряют со столбов.

 

и ты дрейфуешь в праздничном бульоне,

и за тебя, что нужно, объяснят

спортсмены в марширующей колонне,

раскаты музыки, дружина октябрят.

 

 

банальные вещи

 

близорукие годы стоят с виноватой улыбкой

в мешковатом плаще за зеркальным ободранным шкафом:

на отца не похожи - какой-то комплекции хлипкой,

и слегка оплывают и плавятся с медленным кайфом.

 

или выйдешь во двор с параличного черного хода -

есть еще и такое почти безобидное средство -

только ноги промочишь, пусть даже сухая погода,

в подсыхающих лужах времен алиментного детства.

 

кто вас так напугал, кто вас вытряс из фотоальбомов,

довоенные мальчики, в угол забитые бытом,

знатоки изречений и даже самбистских приемов,

с выражением лиц, совпадающих с чем-то забытым.

 

ваши длинные тени на лунной поверхности страха -

тени прежде стоявших на голой земле монументов,

вас знобит от любого волнения в области паха,

от лежащих в нагрудных карманах своих документов.

 

проживаешь в квартире, а рядом глухие отсеки

остановленной жизни, уже не способной продлиться,

кто-то смотрит оттуда, как смотрят с портретов генсеки,

и еще мельтешит в физкультурных разводах столица.

 

или встретишь себя на замызганной лестничной клетке:

не найдешь, что сказать, и не выйдет с собой разговора,

только смотришь просяще на этого в ношеной кепке,

мол, еще постоим, ну, чего разбегаться так скоро.

 

незаметные вещи ведут свою жизнь, как улитки:

вот баллончик губами обласканной яркой помады,

два английских ключа и билет - разве это улики?

это так ненарочно и просит позорно пощады.

 

эта мелкая жизнь вымогает себе упрощенье,

горстку сахарных слез намывая из детских обманов,

и как после дождя, получив для себя отпущенье,

выползает наружу из сумочек или карманов.

 

так зачем их щадить? разве так поступает убийца?

и куда уходить, а уйдя, для чего возвращаться?

что здесь можно найти или в чем захотеть убедиться?

в том, что дети растут и земля продолжает вращаться...

 

 

дежурная вечность

 

настольная лампа отгоняет ночное время

и выхватывает маленькую вечность на письменном столе -

так далеко отсюда мир из программы "время",

если вообще возможен где-нибудь на земле.

 

по проводам гоняя взвинченное воображенье,

лампа еще посылает свой осмысленный свет,

но где-то в устройстве патрона уже появилось жженье,

пахнет горелой пластмассой, и что-то гудит в ответ.

 

если недолгую вечность, удерживаемую лампой,

выключить и по теченью времени отпустить -

время затопит время вялотекущей лавой

и потекут рельефы одна за одной пустынь.

 

но небольшая реальность, конусом света стоящая,

поддерживает иллюзию в вогнутой темноте -

пока горит эта лампа, не кончится настоящее,

а прошлое или будущее отсюда черт знает где.

 

они половодьем ночи откатываемые камешки,

и можно вплоть до бессмертия по капле ее цедить

и обитать нескончаемо на освещенном краешке,

даже на сердцебиение прикрикивая: "цыц!"

 

но что-то приснится женщине, в соседней комнате спящей,

укутанной в одеяло, как в раковину моллюск,

если раскрыть, увидишь ее неподдельно слепящей

и никогда не слышавшей, как я в темноте молюсь.

 

не придавая значенья ее первобытному страху,

можно свое сознанье, не переставая, длить,

только бы ахиллесу не перешагнуть черепаху

и пригоршню вечности неосторожно пролить.

 

здесь обмелела история и времена обессилили,

здесь только в контуре света дрейфует ночная пыль -

события и народы не стоят, чтоб их вносили

в листочки с бисерным почерком, выдерживающим стиль.

 

здесь где-то тоннель вертикальный, ведущий ко входу в Бога,

откуда сквозит невнятицей неопределимых чувств.

пока горит эта лампа и мы бессмертны немного,

можно пытаться вызубрить ночь эту наизусть.

 

 

стихи о свободе

(опыт соцреализма)

 

 

по щиколотку лжи

ржавеет время года

дожди ему должны

должна ему природа

 

он в рыхлом пиджаке

идет себе навстречу

на метаязыке

себе противореча

 

уже вошел в пике

черпнул ботинком лужу

слоняясь при кульке

весь вывернут наружу

 

он видит вдалеке

неявное знаменье

стекляшку в закутке

людское запустенье

 

когда легко принять

весь этот мир за лажу

как триста грамм принять

или пол-литра даже

 

и переходишь вброд

в себе такую смуту

что вынести народ

нет сил ни на минуту

 

невольно ищешь вход

в душе надеясь выход

портвейн пуская в ход

как совершая выпад

 

с бутылкой из кулька

за столиком в стекляшке

перехватив слегка

он счастлив без натяжки

 

откинув вдаль клеш

от теплоты подкожной...

над ним его душа

витает осторожно

 

ей наплевать что здесь

биточки пахнут кисло

она благая весть

исполненная смысла

 

порхнув за кем-то в дверь

в промозглые пустоты

она парит теперь

и пишет развороты

 

в спряженьях высоты

с их птичьего полета

открылись ей зады

жилых домов пехота

 

весь кровеносный быт

непрочности походной

простуженный на вид

и Богу неугодный

 

она летит над ним

с мучительной любовью

заезженной как гимн

покорности сыновней

 

а мне она видна

трепещущей отметкой

из моего окна

в пространстве ставшем клеткой

 

я знаю это знак

что он достиг нирваны

что в ней его верняк

прописанный как ванны

 

что как блатной Христос

как дзен-буддист и хиппи

живущий на износ

в одном рекламном клипе

 

приняв его всерьез

за чистое страданье

пришел как на допрос

с собою на свиданье

 

как подобает жить

моральному уроду

чтобы потом как пить

дать вляпаться в свободу

 

которую зашхерь

или залей за ворот

или рвани за дверь

и выйдешь в тот же город

 

где сколько ни крути

и ни чини оттяжки

я б мог его найти

сидящим в той стекляшке

 

но я не перестал

условность путать с жизнью

не выхожу в астрал

не удостоен шизью

 

я чувствую себя

прилежным экспонатом

такого ждет сопя

патологоанатом

 

и потому как хлыст

кружу один в квартире

размером в писчий лист

и бацаю на лире

 

пока от хрипоты

не изойдет бумага

до высшей немоты

до полного напряга

 

ведь черная дыра

зияющего текста

тесней чем кобура

пустей пустого места

 

и где нам здесь вдвоем

расположить закуску

не впишемся в объем

и загремим в кутузку

 

уж лучше переждем

чем мне менять замашки

и под таким дождем

тащиться к той стекляшке

 

вся эта жизнь вода

и я смотрю как в воду

мы встретимся когда

как в гроб сойдем в свободу

 

и сядем за столом

в отдельном кабинете

склоняя все в ином

потустороннем свете

 

 

стихи о дурной историчности

 

ночь провернется, как вал мясорубки,

город по гланды вдавив

в хриплый, как голос из радиорубки,

рассвет налетевший из фив.

 

будет разрушен в анфас и профиль

сей стопроцентный рим -

неуязвим, но, как баночный кофе,

в собственном сне растворим.

 

вяло истлеет мираж скворешен,

как вылиняют три рубля,

и тянет захныкать - признаюсь, грешен -

при панораме кремля.

 

забудется, как император в капусте,

но не растает, как дым,

а будет в сытом стоять захолустье,

как нам современный рим.

 

а что в отношенье четвертого рима -

уж так непременно рим,

может быть будет четвертым хранимый

первый покамест пекин.

 

 

(последнее стихотворение)

 

 

пришла свобода и не стало цели.

я машинально трусь на трубной в винотделе,

как некто, прежде бывший здесь собой,

впадавший изредка в запой.

я был когда-то кем-то обнаружен,

но разве потому я должен быть разбужен,

как герцен и его товарищ огарев,

под реанимационный рев?

я погрузился в глубину прострации,

ведь глубина не может быть иной.

я помню: вырубился ввод в районе на подстанции

и я увидел ночь, и ночь пошла со мной.

она до мелочей разверзлась в одночасье,

подробная от икр до воробьевых гор,

и я, не зная, что мне делать с этим счастьем,

в ее кромешный пах уставился в упор.

и там, где темнота скрывает очертанья,

я пару сущностей узрел невдалеке,

они влачили жизнь, не приходя в сознанье,

в валютной нищете одеты налегке.

я, кажется, тогда был не один, а с кем-то,

ну, да, конечно, точно, не один,

он мне еще сказал: талант дается в ренту,

а я свой не по делу просадил.

на нем еще была потертая штормовка,

а может не было... и это был другой,

который мне сказал: смотри две прошмандовки

пасутся рядышком... и сделал жест рукой...

потом мы сняли их... нет, это не оттуда...

в нагрузку к жизни, легкой как простуда,

ты тянешь время, путая залог.

что ж, извини, я проще, чем иуда,

я не играю в расщепленье чуда,

не втискиваю жизнь в газетный некролог...

ты будешь пить?... а ну ее, не буду...

 

 

(из евангелия от травы)

 

...Бог и трава понимают друг друга,

это им все равно, как занять или выпить,

но трава шевельнется волною испуга

и начнет растопырено листьями рыпать.

 

это Бог припозднился с какого-то света

и теперь возвращается полный предчувствий,

там Его принимают за мелкого шкета

по причине Его слишком редких присутствий.

 

ну, а здесь никого ни учить, ни стыдиться,

ни стоять на миру, как нашкодивший школьник,

разве прямо с земли вдруг шарахнется птица,

да и та нелюдимая, аки раскольник.

 

или встретишь на речке апостола павла

и пройдешь потихоньку на цыпочках мимо -

это были когда-то гоненья и травля,

а теперь не суди и не будешь судимым.

 

а теперь вечный кайф всем безвинно убитым

со смешком вспоминать, как их страшно пытали,

для того, кто прошел унижение бытом,

это входит в привычные рамки морали.

 

так заныкано крепко последнее слово

и еще так нагадят - еще выше крыши,

потому что по кайфу и сказано клево:

нет правды на земле, но правды нет и выше.

 

ну, а Он потихоньку на цыпочках мимо,

Сам с Собою немым говорком говорящий,

босичком по траве мимо третьего рима,

что вдали - как макет, куполками горящий.

 

и траву вслед за Ним не скатают, как коврик,

чем она и дерзит, не взирая на лица,

потому что ее многоразовый подвиг -

каждый год у Него под ногами стелиться.

 

потому-то и нету послушней народа,

потому-то и нету страны поднебесней,

потому-то в отечестве нету пророка,

что нет твари, чья вера травы бессловесней...

 

 

(первое стихотворение)

 

он еще повернет и вернется

постоит и отчалит опять

никогда там где тонко не рвется

так что нечего тут колупать

 

ничего что замазана грязью

панорама столичных заплат

ты поймешь по ее безобразию

то как мыслил ее психопат

 

разве грянет второе пришествие

среди прибранных улиц и стен

ты поймешь по ее сумасшествию

кто актер в этой лучшей из сцен

 

в наши церкви умытые дождичком

Он войдет налегке невредим

ни одни не пораненный гвоздичком

трезв с утра ну а там поглядим

 

ну а там что потом по сценарию

ментовская дурдом или рай

что Ему в Его жизни ни впарю я

все без разницы сам выбирай

 

это все так заезжено начерно

и для прочих других все равно

что я мог продолжить и матерно

но зачем мне такое кино

 

так что не паникуйте товарищи

ни один не раздет не босой

чувством классовым в сердце ту тварь ища

стой себе за своей колбасой

 

нам ведь дорог ход мыслей реликтовый

справедливости облик простой

за отсутствием ставший религией

как народ он ведь тоже простой

 

я ведь тоже не против погромов

и не против парадов и дат

под рукой у обкомов-горкомов

я как все и угрюм и поддат

 

и Его с Его нравственной проповедью

как и вы я давно проморгал

понукаем отеческой отповедью

ощущая всеобщий накал

 

 

монолог патриота

 

мы когда-то чего-нибудь сможем

мы утремся и дальше пойдем

мы телегу империи смажем

двинем шибче в кромешный потём

 

видишь сумерки нашей свободы

не жлобись все равно пропадать

пусть отколются где-то народы

мы ж хранимые ею уроды

перекурим и сможем поддать

 

есть насильственность в русской природе

я не спорю - я тихо блюю

по такой по собачьей погоде

на идейность и я не клюю

 

но и запад не лучше - а круче

вместо Бога щенячий комфорт

все равно что от жизни ползучей

попытаться слинять на курорт

 

так и так выйдет смертная скука

рай земной но с амбарную клеть

Бога нет доказала наука

там и там мол тебе околеть

 

только здесь хоть грязнее и злее

да сам матюгами оброс

но однажды за мной в бакалее

занял очередь чистый Христос

 

ну а значит должно быть так надо

через скотство земное постичь

что в подножье Небесного Града

и положена вся эта дичь

 

вот когда оно все прояснится

станет каждый как райская тварь

только надо душой потесниться

перемучаться перекреститься

ведь судьба - это только букварь

 

 

(париж-москва)

 

когда глядишь глазами вогнутыми

на неразборчивый пейзаж

то кажутся почти чокнутыми

ландшафты сданные в багаж

и равнодушные растения

больные словом "недород"

и с раздраженьем неврастеника

зима жующая народ

 

патриотизм невразумительный

прости меня но ты дуришь

я под твоей опекой бдительной

качусь в москву послав париж

ты ж над страной косящей в пропись

разбрызган как аэрозоль

оставь мою в покое совесть

она уже почти мозоль

 

 

париж-москва проездом

 

ты помнишь, сережа, пейзажи парижчины?

а видишь, сережа, пейзажи смоленщины:

откуда по ним расселились поприщины

и так некрасиво одетые женщины?

 

стоит экскаватор на станции проклятой

и роет зачем-то замученный грунт,

балдеет зима, и уж если не рохля ты,

то примешь полбанки под звуки "пер гюнт":

 

динамик погнал со столба станционного.

но если бы здесь проживала сольвейг,

то с нею на пару борща порционного

почел бы за счастье в столовке, как шейх.

 

я зажил бы с ней в том расшатанном домике,

ложась по ночам на пружинный матрас,

лаская ее подувядшие холмики,

поскольку в провинции вянут на раз.

 

ну, местные, может быть, в рожу мне съездили,

попортили б быстро мой импортный френч.

а на фиг, сергей, мы во францию съездили?

не стали счастливей, не спикаем френч.

 

а здесь бы я просто сидел на завалинке

и долго смотрел в подуставшую даль,

такой неказистый, поникший и маленький,

какой я и есть. впрочем, это едва ль:

 

я ей бы купил пару фирменных шмоток,

одел бы детишек и вывез в москву.

тогда почему местной жизни ошметок

прогнал этот бред по загибам в мозгу?

 

откуда вина перед вечной провинцией,

как будто я что-то украл или жид?

и долго ли совесть, язвимая фикцией,

могет трепетать и еще дребезжит?

 

и можно ли всех осчастливить имуществом:

квартира в две клетки, видюшник, ковер?

а нет, так зачем своим сердцем скребущимся

вибрировать, зря озирая простор?

 

что можно исправить в таком мироздании,

где только и ждешь, что за чей-нибудь счет.

Господь, как разведчик, ушел на задание,

а здесь без него ни один не сечет.

 

 

 

вечный жид

 

за ним тянется шлейф одиночества

в коммуналке средь множества душ

где он шаркает шагом высочества

отправляясь в гальюн или душ

 

и как метеорит в атмосфере

протаранивший черный тоннель

его жизнь уменьшаясь в размере

превратилась уже в самоцель

 

сквозь тоннель его жизни сгоревшей

дует в спину промозглой судьбой

но от жизни своей потерпевший

выжил он хоть и жил на убой

 

и уже ничего не поправить

и одна только выгода в том

что нельзя понукать или править

одиночкой не ставшей гуртом

 

и встречая его в коридоре

обдает меня тусклый мотив

как о пламенном пелось моторе

как он жил свою жизнь закусив

 

а теперь как подачку на старость

просыпаясь ни свет ни заря

пережить напоследок осталось

что он выжил напрасно и зря

 

что гораздо осмысленней сгинуть

если жил все равно на убой

это в общем не сложно прикинуть

Царство Божье берется гурьбой

 

 

 

 

(подражание державину)

 

никаких комментариев к истине,

только так, кое-как, на глазок.

может быть, недостаточно искренне,

все равно что носить образок.

 

это время такое сыпучее

понабилось во все потроха,

помереть не представилось случая,

но и жизнь не выходит пока.

 

и на этой предельной дистанции

никаких промежуточных вех,

тут иного порядка субстанции,

здесь две меры: прощенье и грех.

 

и по этим скупым ориентирам

совокупность оттенков и форм

обозначится бледным пунктиром -

отраженьем всех мыслимых норм.

 

ну, а то, что само разожмется

и метнется в прощенную высь,

неопознанным в нас приживется,

по-мышиному будет скрестись...

 

 

 

(интерпретация)

 

 

назовите Его хоть контекстом, хоть Богом,

хоть улиткой пространства, ползущей по кромке времен,

проще думать о Нем, оперируя выспренним слогом,

и не думать о Нем, называя одним из имен.

 

безымянная цель - это вера, что нам не дается,

а нехоженый путь - весь изъезжен и вряд ли кремнист,

звезды без капремонта еще повисят, как ведется,

еще всласть оторвется под ними последний в стране дзен-буддист. 

 

связь времен прервалась, выхожу я один на дорогу,

сквозь туман непролазный маршрутный автобус кряхтит,

колея да ухабы - здесь черт сломит ногу,

и фонарь с фонарем сквозь разжиженный воздух коптит.

 

это город москва с одного из боков ее спальных,

где полгода зима и полдня беспробудная ночь,

без имперских амбиций не выжить средь этих снегов капитальных,

потому что не жить здесь, а жизнь свою в ступе толочь.

 

чем еще объяснить эту смену бесчисленных пауз

между ненаступающим завтра и длящимся вечно вчера,

как ни тем, что вселенная - пустопорожний пакгауз,

а не чья бы то ни была полная звезд конура.

 

 

 

(нине искренко)

 

как перчатку, стяни с себя тело

и пройдись перед всеми раздетой душой,

ну, чего убиваться, что бюст небольшой,

ведь сейчас ты его не одела.

 

встреча с Богом несложное дело,

как всем классом сходить на рентген,

       в худшем случае - в одиночестве в гинекологический кабинет,

ведь, в конечном итоге, не важно - беременна ты или нет,

а чтоб был Гинеколог всемилостив и не чинил беспредела.

 

а пройдешь медосмотр и можешь гулять себе смело,

видишь, райские кущи посажены в парковом чинном порядке,

скучновато немного, ну, да здесь уж такие порядки:

вегетарьянство и санитарные нормы отстрела.

 

вот и ты, наконец, распряжешь обостренное чувство прицела -

тут ни запахов тебе минрельсстроя,

                                                              ни шемаханской тебе колбасы,

здесь абсолютная беспредметность и даже не носят трусы,

ну, и что, что стеснительно, а ты как хотела?

 

ты уже убедилась в пустяковости житейских невзгод

                                                                                       и земного удела?       

ты уже насмотрелась на нас с надлежащей тебе высоты?

ты уже присмотрела для прибывающих следом

                                                                         повыше и погуще кусты,

где бы мы разместились с закуской и прочим нехитрым заделом?

 

ты уже настрочила покруче стишат, как всегда ты умела?

ты нам их почитаешь? что с того, что мы будем придирчивы,

                                                                                             как дураки,

если жизнь - только текст, то и смерть начинается

                                                                            с предыдущей строки

после незначительного летального пробела.

 

 

 

(из имперских хроник)

 

в поисках хлеба и зрелищ бомжи выползают на улицы третьего рима

озабоченный плебс циркулирует

                                                            в архитектурных трущобах метро      

атмосфера империи как никогда повторима

что бы здесь ни случилось - наперед безнадежно старо

 

это было когда-то уже: в мерседесах по-патрициански

разъезжают еще не вполне получившие волю

                                                                      то есть беглые в общем рабы

но куда убежишь от судьбы при эпохе вегетарианской

от гражданских свобод подлежащей укосу травы

 

это было когда-то уже: гладиаторы шли в рэкетиры

и свободолюбивый спартак получал беспроцентный кредит

за морями фарцевали ураном по дешевке скупались квартиры

но на подступах к власти восставший спартак

                                                              был газпромом безбожно разбит

 

и слегка усмирив напирающих варваров с непокоренного юга

расползаясь по швам - хоть тесемки повсюду пришей

завертелась имперская временно давшая сбой центрифуга

уровняв состоянье имущества граждан и неимущих бомжей

 

и теперь на задраенной вилле не спит по ночам

                                          император затравленный муторной властью

ему б на покой и капустку солить

                  во вполне подходящих для этого емкостях тутошних ванн

но вчера как обычно в туалете закрывшись

                                                               он понял к большому несчастью

что не выйдет в отставку и от этого сделался пьян

 

и запеленговав с верхотуры небес

                                       неудачного замысла чадный неоновый отсвет

Тот Кто заведует всем стал задумывать новый потоп

только вот тормозила Его неизвестность полнейшая после:

Он бы так поступил если б знал - что Ему делать потом

 

что Ему делать когда несогласные с замыслом Божьим

свои эластичные жизни измочалив как штопанный презерватив

будто зомби добредаем к Его неминуемому подножью

свой билет (как иван карамазов) обронив

      посредине житейской толкучки и святому петру его не возвратив

 

 

молитва

(подражание окуджаве)

 

 

о, Господи, когда я родился,

первое, что понял, в какую лажу я влип. 

что я совершенно не по делу врубился,

и жизнь - не компьютерный клип.

 

что очевидно гораздо капризней

судьба, чем компьютерная игра,

где нету в запасе нескольких жизней

и по новой не выйдет с утра.

 

что заданный Тобою контекст грандиозней

малоэффективных потуг выкарабкаться из него,

поскольку течение жизни венозней

артериального небытия Твоего.

 

ну, предположим, соберусь я выйти в гении,

а ведущая туда дверь изнутри заперта, как сортир,

кто-то там уже тужится и вот это есть тернии,

а все остальное - юдоль и тусовочный мир.

 

тогда уж извини, я лучше под кустом и даже не лавровым,

но тут уж я буду, как и Ты, маргинал,

ведь те, кто разрушили рим, не такие уж варвары,

а Ты не такой уж безумный оригинал.

 

прости, я, кажется, перехожу на личности,

хотя по идее Ты изначально меня простил,

тогда почему мне постоянно не хватает наличности,

а от всепобеждающей беспечности и след простыл?    

 

почему я больше не тинейджер и хиппи,

а исполненный унылого морализаторства мойдодыр?

что толку в моем половозрелом хрипе

и жизни, заношенной до пуленепробиваемых дыр?

 

к чему это я: ведь я до сих пор не знаю,

как развязываются завязанные Тобою судьбоносные узлы,

и по-прежнему под кента благословенного канаю,

а окружающие мрачнеют, как упершиеся рогами кoзлы.

 

а когда, наконец, узнаю, я развяжу свой узел,

и распустится шнуровка моей затянутой туго души,

она выгнет спину, как заспавшийся мурзик,

и прочь сиганет, и тут уж с меня не взыщи.

 

 

пессимистическая интермедия

 

мы выпали у Бога из-за пазухи,

а думали - из пыльного мешка,

из грязного белья или житейской засухи,

из затяжного трансфинитного прыжка.

 

мы думали, что в результате сбоя

или запоя, или от тоски

под самый занавес необитаемого кайнозоя,

неизживаемого до гробовой доски.

 

мы выпали с тобой в пятидесятых,

когда меж римом и москвой ни зги,

казалось, что мозги заходят за мозги,

не доставало тут еще пархатых.

 

и никаких красивостей не жди:

ни родин-матерей, ни грез патриотизма,

здесь бродит призрак - призрак ревматизма,

поскольку сыро и частят дожди.

 

и если невменяемы вожди,

а череда их без прорех и пауз,

то значит скоро всех их сменит микки маус,

но и тогда ты ничего не жди.

 

 

 

стихи о вечном солдате

или кармические дела

 

 

бежит с ружьем по вспаханному сердцу

и каблуки взасос целуют глину,

смерть приоткроет низенькую дверцу

и он нырнет в нее, сутуля спину.

 

а кто-то насадил вокруг деревья взрывов,

безлиственных и потому графичных,

а кто-то помышлял, страницы жизни вырвав,

о подвигах и буднях прозаичных.

 

и много войн спустя из телерепортажей

с вялотекущих нынешних сражений

вновь промелькнет одним из персонажей

неубедительных побед и поражений.

 

по телевизору покажут срез ландшафта

и бронетранспортер, курящийся вдали,

тень от него длиннее подожженного жирафа,

а правдашний кошмар слабей, чем у дали.

 

(а что ты думаешь, взаправду, что ли, умирают,

когда взаправду даже вовсе не живут?

взаправду, может, только матюгают,

берут на понт или в чечню везут,

или в любую из провинций поднебесных

с запекшейся трескучей кожурой,

с небритостью рестений повсеместных

и чуждой метрополии жарой.

 

не в ту ли, о которой пел саади

в краснознаменном хоре на эстраде

и запевали в маршах на параде,

и высоко в горах в погранотряде,

подхватывали боевики в засаде,

в накрытом артиллерией детсаде,

и, зачитав над мертвыми коран,

затягивал задумчивый душман.)

 

но если есть у смерти вход и выход -

проходит сквозь нее душа навылет,

жизнь отстрелив, как ядовитый выхлоп,

в надзвездный план, куда отстойник вылит.

 

и совершив кульбит с сальто-мортале,

назад вернется сквозь прорехи мира,

чтоб снова проживать в жилом квартале,

где быть должны зарплата и квартира.

 

а значит, как детей пирке или прививка,

пугает смерть испугом медицинским,

и смерть в бою - не сбой или ошибка

в не всех вместившем алгоритме свинском.

 

мы все иероглифы прочитанного текста,

и в нем описаны все варианты смысла,

нам кажется, что жизнь - бесформенное тесто,

что мы налепим из нее порядковые числа.

 

погиб в бою и не успел стать гадом,

а мог бы жить, завидуя и маясь,

но, как архангел, над Небесным Градом

взмыл в сапогах и в рай вошел, не разуваясь.

 

 

 

будь прохожим

                     

                      джону хаю

 

человеки проходят и смотрят в тебя как в проем

ты для них - промежуток

                                                они для тебя - объем

 

и

  при

        беспрепятственном прохождении сквозь друг друга

ничего не чувствуешь кроме незначительного испуга

 

так пугаются овощи вызревая на огороде

формируя свое представление о необходимости и свободе

 

но наедине со своими отпечатками пальцев

                                         со своей потливостью подмышек и ног

с угрызаемыми ногтями и совестью замусоленной как шнурок

 

со своими ботинками и засевшим в них

                                                          кошмарным гвоздем подсознанья

ты - с проставленным чернильным штампом небесного отэка*                                                                                                                                                                                                                                                                                  второго сорта созданье

 

и воспринимая свое существованье

                                          как не подлежащий обжалованию раскрут

перебегаешь через улицу и вскакиваешь на пятнадцатый маршрут

 

едешь по пироговке до зубовской

                    избавляясь от частностей словно сбрасывая напряженье

ведь побочные мысли - это зондер-команда

                                                                      бьющая на пораженье

 

и вываливаясь из троллейбуса на остановке у садового кольца

ты вливаешься со среднестатистическим выражением лица

 

в циркуляцию жизни по венозной системе столицы -

можно здесь испариться

                                    но уже невозможно врубиться

 

для чего продолжать телепаться в каменистых ее берегах

если жизнь или смерть понимаются нами как страх

 

оказаться один на один со своим облапошенным бытом

стариком со старухой сидящими перед разбитым корытом

 

проклинающими

                             золотую рыбку

                                                      чей голосок инфернальный

на практике феней пестрит и сулит тебе рай криминальный

 

и векторно совпадая ты движешься в общей струе

изнывая в остаточном психологизме

                                                         как в заношенном нижнем белье

 

ведь известно заранее

                              что нельзя навсегда зацепиться за это движенье

что сюжет неподвижен как апофеоз пораженья

 

что бессодержательна сумма варьируемых посещений

                        булочных кабинетов курортов больниц или касс

когда твое "я" отключаясь пускается в кроль или брасс

 

по житейским гольфстримам омывающим неравномерно

автобиографический материк

                         чьи широты вычисляются нами настолько примерно

 

что не избавляет от подавленности

                                                     включенность в тотальный процесс

циркуляции по улицам города с рефлексией наперевес

 

и вот когда на автопилоте

                                         переулками выруливаешь на старый арбат

больше уже не требуется доказательств

                                                            и так каждый встречный горбат

 

поскольку не усомнится что исправить его может только могила

то есть мир невменяем

                               и его социальность всегда обойдет тебя с тыла 

 

и будучи ксероксом города неоднократно размножен                                                                                                                                                                                                                                                                                со сроками жизни себе на уме

чтобы стать профессиональным прохожим

           нацарапай ключом свое имя на свежеотштукатуренной стене

 

ты здесь был и довольно

                                 и это максимально оправданное самовыраженье

безболезненнее египетских пирамид

                                                          почти что Господне преображенье

 

 

(возрастное)

 

 

жизнь не болит на пройденном этапе

и ни одна звезда не говорит,

жизнь не болит и на одном нахрапе

куда-то движется, чего-то норовит.

 

и все имеет достоверный вид:

природа - лыбится, народ - в универмаге,

тогда к чему ненужные напряги,

зачем хромать душой, как инвалид.

 

вся эта сумма мелочных обид,

как чек пробитый кассою в продмаге,

и если все мы здесь антропофаги,

то примирит нас только общепит.

 

и будь ты выбрит, вычищен и сыт,

а все обязанности - только на бумаге,

ты все равно томишься по сермяге,

простой и доброй как антисемит.

 

а если кто-то почему-то жид,

тогда в порыве праведной отваги,

чтоб не заглохнуть в этой передряге,

возьмет и въедет в общий геноцид.

 

и позабыв, что значит дефицит,

страна катается, как сыр в капитализме,

а если что не так в программном катаклизме,  

то будет вырезано, как аппендицит.

 

 

(житейское)

 

у воздуха есть назначенье -

быть выдышанным без остатка,

став полым, как ложная кладка,

и ломким, как плитки печенья,

 

просыпаться крошками на пол,  

разрушиться до основанья

в квартире, где все расстоянья

помножены на кол,

 

где можно смести его в горстку

обугленных слов и неврозов,

как сыпящуюся известку -

симптом приближенья морозов.

 

потом не имеет значенья              

во что переходят терзанья,

быть может, в слепое свеченье

или в немоту замерзанья -

 

ведь можно считать обитанье

ключом к обывательской прозе,

бессмысленной как бормотанье

в застрявшей во времени позе.

 

 

(вещи)

 

 

обставлен немыми вещами,

глотнувшими воздух, как рыбы

при глубоководном вещаньи

на живность, обжившую рифы.

 

здесь много скопилось такого,

не ставшего формами речи,

забытого здесь бестолково,

как скарб городов междуречья,

когда затевалась культура,

как робкий прообраз комфорта,

и прочая макулатура,

не слишком высокого сорта.

 

немыми вещами, что честно

несут в себе груз атавизма,

стоящими здесь неуместно,

как жизни чужой афоризмы,

идущей не так уж поспешно,

идущей с таким обстояньем,

что люди средь кресел, как пешки,

живут на большом расстояньи.

 

и если докрикнуть кому-то

слова, говоримые тихо,

то, как в вавилоне, наутро

затеется неразбериха.

 

 

(обывательское)

 

жизнь предметов пристальней жизни проживающих в доме

они терпеливо дожидаются когда мы научимся счастливо жить

протирание пыли - первая из добродетелей кроме

добродетели выжить когда уже незачем жизнь потрошить

 

оцепенение исповедуется ими во избежание разовой смерти

потому бессмертие - предмет непрестанных повседневных забот

каждая разбитая чашка влечет за собой колебание тверди

по причине образования незаполнимых онтологических пустот

 

чаепития продолжительней эволюции и совершенней истории

а вечерний просмотр телепередач неминуемей грядущего небытия

ожидаемый апокалипсис не состоится в заданной директории

заигранный телерепортажами и лишившийся звериного чутья

 

есть одна только данность - теплокровная цивилизация

и сколько хочешь изблевывай ее из своих запечатанных уст

страшный суд не страшнее чем засорившаяся канализация

или холодильник утробные молитвы бормочущий когда пуст

 

так опровергаются домыслы перетолковываемого христианства

по которому жить - уже жертва

                                                       и умереть - наипростейшая из жертв

катехизис ограничивается детализацией окружающего пространства

где наличие провидения - одна из второстепеннейших черт в

 

нескончаемом списке подробностей ставшего замыслом быта

с передоверенными предметам заботами о завтрашнем дне

эта мелкая вечность таким прилежаньем добыта

что способна еще симулировать жизнь на своем обитаемом дне

 

 

Рождество

 

                  (памяти нины искренко)

 

Господь не посещает больше этот дом

здесь хуже топят и не стало денег

Он поселился выше этажом

и где-то пашет как пожарный веник

 

ну что же и без Бога проживем

как выродки в язычестве и всуе

зато в прямом эфире на Него насмотримся живьем

что Он кумекает и как Он голосует

 

простая жизнь сама себе Господь

и держится своей вялотекущей веры

кухонной евхаристии вкушая кровь и плоть

и в ожидании грядущей высшей меры

 

и ежели Творец отныне деловит

и не желает больше быть ранимым и гонимым

Его подобьем станет преданный Им быт

покорней Агнца немее пантомимы                                     

 

и белая зима сама себе кума

нагрянет не смотря на коридор валютный

и тут не требуется бешеного фарта и палат ума

чтобы омыться целиком в ее купели абсолютной

 

еще усилие и кажется что вот

сорвешь солидный куш оплатятся издержки

и въедешь как в журнальный разворот

в рай лакокрасочной кормежки и одежки

 

где нету времени потраченного зря

и не бывает жизней прожитых напрасно

а если что и есть то строго говоря

лишь парфюмерный пот гремучего соблазна

                                      

среди потертостей где некуда переть

где обстоятельства скудны и не парадны

согласие на жизнь с согласием на смерть

взаимозаменяемы и кратны

 

когда у времени кончается завод

оно творится в явочном порядке

судьба не тикает но скоро новый год

богооставленность но подступают святки

 

родится Мальчик упадет звезда

как заросли расступится реальность

конец эпохи - как конец поста

существованье - как полет на дальность

 

 

на рыбьем наречьи

 

люди умирают сегодня,

а жизни живут навсегда,

и это отмазка Господня

тому, кому смерть - ерунда.

 

отложив свою жизнь в долгий ящик,

уж некуда больше спешить,

единственный Душеприказчик

не станет, как нелюдь, долгами душить.

 

чужие на празднике жизни,

в синодик властителей не внесены,

которым, что ни скоммунизди,

всё не обесчестишь грядущей весны.

 

когда, ампутировав душу,

выходишь пройтись по тверской,

как рыба из моря на сушу,

глядишь с безразмерной тоской

 

на пообесторонние шопы

с глазурью заморских витрин,

а видишь нарытые наспех окопы

по профилю тесных кавказских равнин.

 

и сколько б на рыбьем наречьи

ни пробовать мир объяснить,

есть рыбий язык и увечный -

глухой, как слова человечьи, -

и некому их не совместить.

 

ведь рыбе, попавшейся в сети,

без пользы губами латать -

на страшном последнем ответе

слова человечьи глотать.

 

но после, когда уже люди

тем рыбам пойдут на улов,

что скажут, вихляя на блюде,

и звук немоты их каков?

 

 

(это и то)

 

это некому, что ли, сказать

или некому, что ли, услышать,

это можно, как вышивку, вышить,

или можно, как петли, вязать.        

 

это можно почти и не жить -

пригубить и поставить обратно,

это будет чуть-чуть неприятно,

но не так, чтобы вовсе не пить.

 

это так нелегко повторить,

как сгонять за спиртным или в кассу,

или в гегемоны к рабочему классу,

или Господа Бога поторопить.

 

потому как не просто дожить

и дожать свою жизнь до предела,

умереть - это только полдела,

ну, а дело не трудно пришить.

 

потому - как кого-то пришить -

так мы все тут как тут моралисты;

шовинист ты или пацифист ты:

спазмы в горле и хочется жить.

 

то, что можно на раз совершить,

то на два совершить не удастся,-

это точно, не стоит стараться,

лучше выйти и свет потушить...

 

 

(анти-родина или прыжок с трамплина)

 

 

закругляясь пространство распрямляется с той стороны

расползаясь по долам и весям громоздкой страны

невместимой в простые и ясные формулировки

то ли родины-мачехи то ли сороки-воровки

 

я тебя не люблю - присягаю в своей нелюбви

и довольно об этом - давай разберемся с долгами

только ты все виляешь - уклоняешься сесть визави

за народами прячешься или гремишь сапогами

 

может нет тебя вовсе и ты - эластичная ложь

о несбывшемся царстве промышленных гиблых окраин

и пейзажи твои ядовитые в экологический рай не возьмешь

и из рек не напьешься - и в генах гуляет татарин

 

как легко возникает масштаб если мы остаемся вдвоем

и как будто к титану титан я к тебе обращаюсь на равных

но ведь ты же любого швырнешь за подвластный тебе окоем

всенародно и без околичностей противоправных

 

ты сама не такая и такие тебе ни к селу

ну а к городу ты ни таких подпускаешь на выстрел

если б девушке каждой ты выдать могла по веслу

если б каждый солдат твою землю собой героически выстлал

 

но дороже себе перепутать твою пустоту с нищетой

потому и жалеть тебя - тоже совершенно пропащее дело

кого хочешь уходишь ты своей белозубой тщетой

кого надо лишишь его прямоходящего тела

 

даже имени-отчества или даже ошметков судьбы

даже самой последней из совести сшитой рубахи

так что вылетит даже державин из им же воспетой трубы

так что выплывет вспять из урала чапаев верхом и в папахе

 

значит все же ты лыжный трамплин и прыжок с тебя - это аспект

описания вечности в терминах чуждых конечному знанью

и как джип вылетает с разгону на широкий столичный проспект -

через силу посмертию каждого ты задаешь очертанья

 

 

(неразмыкаемый круг)

 

научить разговаривать небо

на понятном тебе языке

все равно что бориса и глеба

на коротком водить поводке

 

не клянись пошатнувшимся сводом

над садовой своей головой -

не повадно ни хлябям ни водам

ни на них городящим народам

опоясывать круг силовой

 

и под тем неразомкнутым кругом

выходя на просторы страны

ты прикованный к жизни испугом

чувством долга и чувством вины

 

что-то силишься сделать такое

что-то четкое что бы сбылось

ни заткнуть там кого-то за пояс

ни шатнуть первозданную ось

 

а приблизить такое сползанье

совокупного чувства земли

в результате чего мирозданье

закатилось бы в лузу любви

 

но не пустишься не в одиночку

и не взяв на такие дела

совесть как воровскую заточку

душу что огнестрельней ствола

 

потому расправляешься разом

с вящим миром и смертной душой

от бессилия травишься газом

от всесилия - супом с лапшой

 

только небо прикинувшись небом

продолжает свой ход налегке

и немеет насущное хлебом

на невнятном тебе языке

 

 

(топография места жительства)

 

 

за окном ржавый хлам гаражей

пересыпанных оптовым снегом

под нестиранным небом бомжей

где подтеки плывут по прорехам

 

в снег повоткнуты метла дерев

в их ветвях восседают вороны

чем здесь жить ничего не сперев

разве лопать всю жизнь макароны

 

где-то с краю левее вдали

строят райский чертог рэкетирам

занесло ж их в трущобы земли

в близость к общим убогим квартирам

 

и подрезаны крышей крутой

каплевидно-сусальные главки

как забытые в келье глухой 

в рукодельи царевны булавки

 

и туда же без нитки иглой

золоченой университетской

воткнут с ленинских гор за рекой

шпиль граненый эпохи советской

 

а возьмешь до упора правей

там видать как маньяк-энтомолог 

и победу и ангелов с ней

насадил на одну из иголок

 

вечерами хитинный покров

небосвода над домом напротив

поджигает футбол лужников

и сгорает его не попортив

 

и как будто бы крутят в кино

дни за днями в ускоренном темпе

потому если смотришь в окно

как эстампы меняют на стенде

 

на которых всегда различишь

пусть свой с черного хода дворами

на котором послушно мельчишь

жизнь свою вымеряя шагами

 

потому что ведет в гастроном

в закоулки впадая бухие

чтоб пройти по нему обогнем

типографию патриархии

 

и на выходе где особняк

что теперь занимает минатом

свора местных приблудных собак

дружелюбно обдаст тебя матом

 

здесь живется почти что легко

как живется за миг перед казнью

если только дышать глубоко

и проникнуться богобоязнью

 

ведь рассыпав пейзаж и собрав

из одних логотипов короче

ты ужмешь его виды поправ

до молитвы Иисусовой "Отче..."

 

а молиться и есть проживать

на тебе Богом данном пейзаже

дни мусолить и ночи жевать

и на что-то надеяться даже...

 

 

новодевичий

 

 

монастырь как всегда неподвижен

хоть ухожен он и не обижен

он приравнен теперь к партократу

и его как козырную карту

подтасовывают к госаппарату

только он все равно не облыжен

 

все стволы его каменных башен

как макет вавилонских скважин

не сквозных прямо в спальню к Богу

а пунктирных - держи мол дорогу

не в могилу а вверх понемногу -

только этот заход приукрашен

 

 

 

этот понт только к делу прилажен

подневолен он - а не уважен

возведением царских скворешен

смысл подметный его обезврежен

обесточен - а не обезгрешен

как целующий рот напомажен

 

ты войдешь в него будто приглажен

взмахом неба немеренных сажен

перекрестишься на купола

будь прилежен ты или отважен

мог и ты быть от мира отважен

стала б совесть как сажа бела

 

стала б совесть как те же вороны

невзирая на цвет похоронный

прощена по святой простоте

но от жизни своей оборонной

подноготной глубинной кесонной

отрекаются лишь пустоте

 

пустота ж не имеет могилы

и в себя не вмещает вполсилы

будь при жизни ты хоть соловьев

что давыдов ей что ей брусилов

или малоизвестный трусилов

ни братьёв у нее ни сватьёв

 

пустота хороша в окаймленьи

у китайчатых стен в обрамленьи

у камней замеревших в движеньи

в послушаньи или в услуженьи

в понуканьи у колоколов

в небрежении у облаков

 

в поругании у человеков

для которых итог одинаков

так зачем это нам покумекав

и о чем это мы покалякав

скопом всех сорока сороков

в снисхождении у дураков...

 

 

конечная станция

 

 

когда Генеральный Конструктор скомандует "старт", -

Он пока еще медлит, может, я недостаточно стар, -

 

я стартую отсюда, и тогда поминайте как звали,

и до встречи тогда на заоблачном вышнем вокзале.

 

на небесном перроне, в толчее необъявленной станции

пробежит холодок по спине бестелесной субстанции -

 

это с грустью щемящей, какой уж придется багаж вынося из вагона,

я сойду на асфальт невесомый последнего в мире перрона.

 

меня будут встречать - это будет умильная и слезоточивая сценка -

мои бабушка с дедом, семен и прилежная нина искренко,

 

и отцов моих двое: неродной, но родным моим ставший,

и родной, как чужой в бытовухе бесследно пропавший.

 

может, кто-то подтянется к тому времени тоже добавочно,

можно будет об этом в окошке узнать,

                                        обратившись в посмертную справочную.

 

также подковыляет с трудом,

                                      как трусила по холмам калифорнии прежде,

джона хая собака со лжерусской обкорнанной кличкою - "дежда".

 

и пойдем мы всем скопом куда-то наподобие дома родного,

где накрыты столы и томятся от груза съестного,

 

где салат "оливье" в середине главенствует единолично,

а его окружает, что ему подобает и в случае нашем прилично.

 

это как на земле первомай по традиции коммунистической

или как возвращаются из экспедиции долгой арктической,

 

словно праздник тускнеет слегка, зависая в неизбежной обычности,

и тогда все садятся за стол, невзирая на личности.

 

и увижу, что Кто-то сидит между дедом

                                               и навеки двадцатипятилетним семёном,

неужели, подумаю, здесь, за столом Его вижу, а не пред амвоном,

 

неужели и Он будет пить эту водку и огурчик откусывать хрусткий,

неужели и Он будет так же, как все,

                                                  это делать фольклорно, по-русски.

 

и еще, что подумаю, в этот раз мне, должно быть, проститься,

только, чтоб Он не видел, тайком не мешало бы перекреститься.

 

 

(хипповый Бог)

 

эту жизнь, проходимую вброд -

ни утопнуть в ней, ни просушиться -

сочинил Безмятежный Урод,

так что максимум в ней - простудиться.

 

надоело Ему хипповать

одному в неоформленном мире,

дурь смолить и пивко попивать,

да псалмы распевать из псалтыри.

 

подыскав подходящую твердь,

Он такой здесь заделал перформанс,

что без справки не выдадут смерть -

хоть умри, но сначала оформись.

 

ну, а мы, это скушав всерьез,

развели тут такую скучищу -

плюрализм и квартирный вопрос,

колбасу и духовную пищу.

 

развели тут такую чуму,

развели тут такую заразу,

так что непостижимо уму,

как Он нас не прикончил всех сразу.

 

разве только Он так здесь припух,

что забросил все это и смылся,

по европе ходил этот слух -

это немец один отличился.

 

так что в розыске Он с этих пор -

ищут в индии и на тибете,

ищут, даже засев взаперти в туалете

и в пупок себе глядя в упор.

 

 

(в процессе чтения)

 

 

от буквы к букве топают влюбленные глаза,

а смысл не строится и слово не ложится,

контекст непроходим, что и сказать нельзя,

а уж тем более не выйдет побожиться.

 

литературы уходящая натура

уже не претендует на пейзаж,

утилитарный, как макулатура

и посттоталитарный антураж.

 

на натюрморт - и то уже не претендует,

не претендует даже на литфонд,

она уже и цэдээл* не арендует,

ей больше не под силу взять кого-нибудь на понт.

 

ее влечет к упадку хилый генофонд,

сформировавшийся от близости с "совписом",

и если андерграунд трачен бесом,

то всей литературе предстоит ремонт.

 

побелят, выкрасят, построятся во фронт,

а там подтянутся другие поколенья,

и разгораясь, как в костре поленья,

глядишь и выправят общекультурный фон.

 

и только ты один в пределах личной жизни

не впишешься в общедоступный строй,

и кончишь жизнь не как провидец и герой,

а как родившийся, чтоб сладко спать при коммунизме.

 

-----------------------------------

* Центральный дом литераторов

 

 

(предчувствие головной боли)

 

 

воздух напичкан грозою

и голова, как ядро,

небо несет к мезозою,

толпы ныряют в метро.

 

жизнь притворяется жизнью

и продолжает идти,

небо, набрякшее слизью,                            

рухнуло наполпути.

 

что совершилось в природе -

связано на небесах,

что совершилось в народе -

струйка в песочных часах,

 

перерасклад поколений,

новая стильная хлябь,

вечная муть наслоений,

невозмутимая рябь.

 

и ни к чему не приводит,

только бездумно рябит,

лучше бы шла на заводе

или дробила гранит,

 

в стройки или в пятилетки

лучше б всосалась совсем,

может и выросли б детки

без вековечных дилемм -

 

правых или виноватых,

сгорбленных или прямых,

праведных или пархатых

не наставляли б под дых.

 

но не меняется вектор,

и поколенья текут

в свой инфернальный коллектор,

страшный как их самосуд.

 

 

весна

 

 

в расстегнутом воздухе птицы

расчертят проемы пустот,

и смотрят слепые глазницы

дырявых апрельских высот.

 

и кажется, что распечатан

всем сущим лазурный проем,

что каждый зачуханный атом

в нем встретит радушный прием.

 

что там голубые дорожки

ведут по ступенькам наверх,

там встретят тебя без одежки,

и это не ставится в грех.

 

ведь в той глубине голубиной

в незрячей немой вышине

наш прах - первородная глина, 

тождественность мужа жене.

 

там главное вовсе не эта

резьба в сочленении ног,

а ветхое слово завета,

простое как ржавый замок.

 

что он запирает - не ясно,

что там воровать - невдомек,

и нет никакого соблазна

взломать и ступить за порог.

 

и что в том небесном амбаре?

поленница колотых дров

да утвари всякой по паре -

вил, кос, пил, лопат, топоров.

 

узришь раньше времени тайну

и сам себе будешь не рад,

впадая то в виру, то в майну,

а все же живешь наугад. 

 

 

(динамика прожитой жизни)

 

 

жизнь кончилась не начинаясь

а все что в ней произошло

шло ничему не подчиняясь

неопознаваемее нло

 

сначала как-то запинаясь

как недоделанное чмо

то перед кем-то распинаясь

как на вступительных в мгимо

 

а после как борцы сумо

перед началом разминаясь

или берясь за гуж с умом

а после крепко расслабляясь

 

как в воскресенье разговляясь

поллитрой пивом и вином

и под конец как снежный ком

как под уклон - как разгоняясь...

   

 

 

(кредо на текущий момент жизни)

 

 

я живу не отсюда

не из этих пропащих махин

возведенного неба

целесообразной конструкции

 

ничего долгосрочнее нет

в заблужденье вводящих мякин

и железобетоннее

лепета детской дизъюнкции

 

я живу мимо цели

и не это конечная цель

а конечная цель

не конечная цель этой цели

 

если лодка империи

села всем днищем на мель

не пускаться же вплавь

чтобы рыбы тебя поимели

 

чтобы жить без зарплаты

не надо большого ума

а чтоб вовсе не жить

так и этого тоже не надо

 

разве только чуть-чуть

соскочить напоследок с ума

чтобы быть адекватным

всеобщей стихии разлада

 

 

(ф.м.достоевскому)

 

 

достоевский, не будь достаевским,

ты уже кого нужно достал,

давит мировоззрением веским

твой завещанный нам капитал.

 

да, конечно, мы - не патриоты,

но и ты - не библейский балбес,

прозревающий мир до икоты,

до задаром добытых чудес.

 

ну, допустим, не космополитам

предъявлять тебе гамбургский счет,

но тогда отставным замполитам,

переученным на бухучет.

 

им виднее и дебет, и кредит

состоянья подточенных душ,

им внушает молитвенный трепет

государственной важности чушь.

 

и возводят ее назначенцы

рай за раем на хлипкой земле,

ну, а в каждом раю - отщепенцы,

чей сознательный ценз на нуле.

 

а раз так - не нужны оправданья,

и тогда Божий мир объясним,

и прицелен, как бомбометанье,

и народен покончивший с ним.

 

 

(семейное счастье)

 

 

раз никуда мне не хочется,

я счастлив и выдался дождь,

я забуду свое имя-отчество,

словно первую встречную ложь.

 

я уже ни за что не в ответе,

разве лишь за основу основ,

государственно на табурете

восседая в трусах без штанов.

 

я спокоен, как вождь в мавзолее,

мне нет дела до прочей трухи,

за компьютером перед дисплеем

я долбаю вот эти стихи.

 

дождик кончится, солнце проглянет,

подойдет ко мне сзади жена,

наше счастье торжественно вянет,

простираясь на все времена.

 

и как только одна она может,

через голову глядя в мой текст,

вдруг прильнув, мне на плечи возложит

рук своих оградительный крест.

 

а когда отойдет и займется

мирозданием, кухней, собой,

снова вечность, как свечка, займется,

жизнь продлится, дающая сбой.

 

 

(видение)

 

 

как один из отпавших и выбывших

я хочу заявить напоследок

если небо в алмазах увидишь ты

это с Царствия Божьего слепок

 

если можно в свободном падении

вознестись на такие высоты

если даже при средненьком зрении

можно зреть неземные красоты

 

так какие еще уверения

маловеру и нехристю надобны -

чтобы ангел во всем оперении

или Града Небесного надолбы?

 

никогда до конца не прижившийся

к назначению жизни поделочной

ты один что ли здесь побожившийся

или Бог твой несчастный и мелочный

 

но при нашем земном проживании

притирании к собственной вещности

и при всем совокупном желании

не прожить ожиданием вечности

 

ты сейчас расскажи мне что сбудется

ты сейчас обещай мне что сладится

а не то что там - стерпится-слюбится

а не кара небес - будто палица

 

ты меня береги как родимого

вместе с присными как непорочного

как из памяти неизгладимого

как земного для счастья заочного

 

 

(возвращение блудного гамлета)

 

 

голодный ветер, обглодав дома,

пошел рыгать по мерзлым подворотням.

здесь некуда бежать, здесь дания - тюрьма,
а так же франция, зимбабве и капотня.

 

и русский гамлет, возвратясь домой

без двух евреев - розенкранца с гильденстерном,

глядит в окно - по улице прямой

ночь катится полупустой цистерной.

 

в европе - холодно, в америке - темно,

а эмиграция - чем больше, тем хирее,

так может распахнуть и как нельзя скорее

взять да и выпасть головой в окно?

 

нет больше заграницы как в кино,

а есть как в жизни - так же, но тупее,

застегнут млечный путь на небе портупеей

и в генералы Бог произведен давно.

 

альтернативы нет, покоя нет и воли,

и в общаке отечества со всеми равной доли,

а что же есть? - квартира на четвертом этаже,

безденежье и быт в частичном неглиже,

 

кухонное житье, на мойке - тараканы,

обветрившийся хлеб, немытые стаканы...

вдруг - слышишь? - затемно внезапный, как омон,

над гаражами колокольный звон.

 

но что же там в его тягучем отголоске,

что, кроме принужденья, что ни попроси?

вот гул затих - никто не вышел на подмостки,

здесь некому глазеть в бинокли на оси.

 

 

случай

 

 

у нас была страна круглобольшая,

а вышло, что она теперь чужая,

и вот империя, сама себя лажая,

линяет пятнами стригущего лишая.

 

мы ездили в трамваях и на тачках

и был понятен мир, как муравейник,

но подвизавшийся здесь массовик-затейник

зациклился на митингах и стачках.

 

а ведь понятен был сей Божий муравейник:

направо - власть, налево - рукомойник,

где туалет мужской и песня "коробейник",

или чайковский, ежели в стране покойник,

 

из радиотранслятора на мачте в цэпекео* ...

там я, мой друг и друга друг - подельник,

опохмеляясь как-то в чистый понедельник,

раз угодили вместе в настоящее кино;

 

мы ехали сюда с квартиры в косино,

где у подруги проживал брательник,

на нем был старый заскорузлый тельник,

а пили мы портвейн и кислое вино.

 

и вот без предисловий, распахнув окно,

с шестого этажа он выпал в мелкий ельник,

ему-то все равно - и жил он как отшельник,

его грядущее и страшно и темно,

 

а нам расхлебывать за ним его говно.

и мы рванули с хаты, прихватив будильник, -

его себе притырил друга собутыльник,

свои часы он проиграл соседу в домино.

 

не помню точно, как мы ехали в метро,

но помню, как на "парке" отоварились в киоске,

еще там гужевались две смазливенькие соски,

но мы их волновали, как мерлин мурло.

 

и только мы пристроились с вином,

где туалет мужской и репродуктор плоский,

как из него душевно заиграл чайковский,

как по заказу и, опять же, как в кино.

 

и не успели мы отпить проклятое вино,

откуда ни возьмись к нам движется брательник -

весь как живой, на нем все тот же тельник -

и, подойдя, нам говорит смурно:

 

у нас была страна круглобольшая,

а вышло, что она теперь чужая,

и вот империя, сама себя лажая,

линяет пятнами стригущего лишая.

 

мы ездили в трамваях и на тачках

и был понятен мир, как муравейник,

но подвизавшийся здесь массовик-затейник

зациклился на митингах и стачках.

 

а ведь понятен был сей Божий муравейник:

направо - власть, налево - рукомойник,

где туалет мужской и песня "коробейник",

или чайковский, ежели в стране покойник...

 

------------------------------

* Центральный парк культуры и отдыха

 

 

(место встречи изменить нельзя)

 

                                        александру еременко

 

мы встретимся с тобой у магазина -

он здесь перестоял такие катаклизмы

и так зимой его обкладывали зимы,

что для меня он стал залогом вечной жизни.

 

невыразительны все описанья рая,

а здесь действительны все обороты речи,

здесь можно, жизнь свою перевирая,

стать самому себе судьбы своей предтечей.

 

здесь что предвидишь, то и состоится:

закупишь грамотно - потом опохмелишься,

а маху дашь - аукнется сторицей,

а подстрахуешься - и Бога убоишься.

 

когда и сам Господь пьет из граненых кубков,

когда сквозит с небес из всех отверстий,

взаимосвязь отчетливых поступков

почти что избавляет от последствий.

 

так, в целом, пролетев по жизни мимо кассы,

хотя и отстояв неоднократно в кассу,

вольешься в среднестатистические массы

и приобщишься к правильному классу.

 

ведь Царство Божие штурмуется навалом,

как винный магазин в эпоху дефицита.

а что бы поперек народной массы встало - 

что по техническим причинам вдруг закрыто?

 

но рай - без выходных и прочих воскресений,

без перерывов на обед, ревизий и учета,

без спецобслуживаний и ограничений, 

и круглосуточно в раю кипит работа.

 

здесь все устроено по-умному, как надо,

рассортировано по полкам и отделам:

крепленное - для дам, а детям - лимонада,

все вежливо, культурно, все по делу.

 

здесь - это на углу цветного с колобовским,

а, может, на цветном, но ближе к самотеке,

а, может, на углу астрального с московским,

тогда уж это там, куда захаживают боги.

 

не разминуться нам с тобою, где ни шастай, 

какая б в мире ни творилась подтасовка,

и пусть сейчас мы видимся не часто,

пусть происходит в жизни нестыковка.

 

 

(ф.тютчеву)

 

 

многообразие материи

еще не повод для истории,

еще не повод для мистерии,

еще не повод для истерики.

 

однообразье бытия

еще не повод для нытья.

 

вот повод выпить - это повод,

его не опровергнет довод,

что, мол, научно не подкован

пока еще здоров и молод.

 

когда-то были серп и молот,

народ был дружен и прополот,

а переняв враждебный опыт,

сейчас кем только ни наколот.

 

и в состоянии фрустрации

не изловчится ни один -

в какой бы ни был он прострации

в минуты роковых годин.

 

и кто тут званные, кто всеблагие,

кто собеседники на пир -

среди всех них в года глухие

блажен, кто застолбил сортир,

 

в него вмещая Божий мир,

как правду в выкладки сухие.

а кто тверезые и кто бухие -

всё завитушки и ампир.

 

 

(предсказание)

 

 

евреи попрут и упрутся

в великий еврейский вопрос

а русские водкой упьются

и все это будет всерьез

 

а может и кровью упьются

таков уж их биоценоз

в далеких сибирских кибуцах

где только песцы да мороз

 

ведь сущности не поддаются

здесь не допустим перенос

а после с упертостью куцей

империю пустят под снос

 

и может быть этим спасутся

за всплеском последует сброс

богам на летающих блюдцах

придется нам сделать отсос

 

и может спасутся все вместе

похмельного скрутит дуга

еврея еврей перекрестит

и всех их засыпят снега

 

мы будем топтаться на месте

ведь места у нас до фига

нет совести места и чести

где только песцы да пурга

 

и все пустотой обернется

безлюдьем средь скальных пород

где плавают звезды в колодцах

сосна до луны достает

 

ведь что-то буддийское бьется

в напевах восточных славян

садится арийское солнце

ложится монгольский туман

 

 

(апокалипсис зимой)

 

 

и без горьких вод полыни-звезды

и без труб иерихонских финальных

я отчалить готов для бессрочной езды

по ландшафтам полей инфернальных

 

по разбитым сугробам остывшей любви

наметенной за долгие годы

никуда не деваться сколько когти ни рви

от ее неподъемной свободы

 

я живу не специально или что-то хочу

просто счетчик включен теломера

и такая свобода мне не по плечу

и не держит меня моя вера

 

и теперь уже ясно что перестоит

шаткий город со всем своим скарбом

этот цивилизованный палеолит

поглощенный всецело соцартом

 

апокалипсис здесь что бездомный щенок

в нашем зазимовавший подъезде

и любому навстречу ложится у ног

хвост поджав при малейшем наезде

 

и уже недействителен миф - но живуч

и привязчиво антропоморфен

осыпается древних печатей сургуч

в венах снег выпадает как морфий

 

 

(из жизни растений)

 

 

не жди, но надейся на чудо,

на ссуду в счет Судного дня,

на то, чтобы выбыть отсюда,

ни в чем никого не виня.

 

всего лишь за глупое право -

самим разбираться с судьбой -

тебя ожидает расправа

и кончится дело трубой.

 

но, может быть, выйдет поблажка

и, может, поставят в зачет,

что жить для живого - натяжка:

горбатого яма влечет.

 

чтоб в ней в полный рост распрямиться,

чтоб сбросить придаточный груз,

в открытые двери ломиться

обязан законченный трус,

 

обязан законченный гений

приладить к виску пистолет,

живущему жизнью растений

положена жизнь до ста лет.

 

а как это - жизнью растений,

и что это будет за жизнь?

а так - непролазность сомнений

как долгая тихая шизь,

 

без сна засыпать-просыпаться,

ложиться и снова вставать,

весь день - как на месте топтаться,

и снова ничком на кровать.

 

а прочим всем будет казаться,

что жил ты как фикус в окне,

ведь ты же не будешь касаться

разборок, идущих вовне.

 

бессмысленно не соглашаться,

доказывать что-то - вдвойне,

ты просто обязан лажаться

в невидимой личной войне,

 

суметь устоять без подпорок

в сжигающем жизни огне,

и каждый, кто был тебе дорог,

уже не убудет в цене.

 

 

(у пешеходного перехода)

 

 

есть законченная свобода -

называется "Божья воля",

понял это я у перехода -

свет был красный.

                                 со мной на приколе

 

монастырь встал по правую руку,

он столетья стоит здесь на красный,

красный сам - то ли в крестную муку,

то ли с понтом, что огнеопасный.

 

я скосил правый глаз - не товарищ

гусь свинье, монастырь человеку,

жизнь одну ты со мной не мытаришь,

не пойдешь в гастроном и аптеку,

 

не пойдешь обходить магазины -

присмотреть, где чего подешевле,

и тянуть тебе эту резину,

как другому схохмить подушевней.

 

ты останешься, стоя на месте,

сторожить свою преданность Богу,

мандражом оказаться в бесчестье

повторяя во всем синагогу.

 

но не может так быть, чтоб с тобою

Бог остался, когда Его чада

бродят между сумой и судьбою

по руинам Небесного Града.

 

и когда переключат зеленый,

Бог со мною уйдет по продмагам,

и Его свитерочек  крепленный

будет мне примелькавшимся флагом:

 

если вдруг потеряю из виду,

то обратно вернусь к переходу.

а тебе я скажу не в обиду -

ты еще не врубился в свободу,

 

ты еще не сечешь Божью волю,

и твой пафос все жиже и жиже...

сколько я свою жизнь ни мусолю,

а она мне все ближе и ближе...

 

 



* Центрального дома литераторов

* ДНК - дезоксирибонуклеиновая кислота

* отдел технического контроля

* Центральный дом литераторов

* Центральный парк культуры и отдыха


Ошибка! Закладка не определена. [М1]