к   с п и с к у

Александр ЕРЕМЕНКО: “В американских тюрьмах   не только читают книги, но и печатают”

В отличие от программы дерева, растущего корнями “низ, ветвями вверх, направление развития таланта предугадать невозможно. Поэтому все культурологические футурологи и все футурологические культурологи — шарлатаны. Талант заранее сам не знает, а лишь предощущает единственно приемлемое для себя направление с максимальным сопротивлением среды. Туда и устремляется. Этот умозрительный тезис доказывается легко, если вооружиться методом индукции и биографией поэта Александра Еременко. Он в конце семидесятых годов, приехав учиться в Литинститут из Сибири, вспыхнул на московском поэтическом небосклоне звездой первой величины.

Ft1a.jpg (4696 bytes)

Многие пытались ему подражать, причем были среди них люди далеко небесталанные. Но вскоре смирились и увенчали его лаврами короля поэтов. А затем на основании трех опубликованных в “Дне поэзии” стихотворений его начали, похваливая, ругать. Но совсем недавно пошли книги, зарубежные гастроли и прочие справедливости. И тут он вновь всех поразил, подавшись в лагеря и тюрьмы...

— Вы с Леной Шерстобитовой ездили по тюрьмам и лагерям и собирали сделанные там художественные изделия. Потом было три выставки здесь и одна в США. И у тебя возникла идея создания фонда реабилитации заключенных. Она осуществилась?

Когда мы начали с Леной собирать эти работы, то мы были первыми. Потому что тогда занимались только политическими, на уголовников никто не обращал внимания. Через некоторое время, когда прошли наши выставки и здесь, и в Америке, я составил устав и начал регистрировать фонд. Но вдруг узнал, что их уже существует более десятка. И стало ясно, что ничего делать уже не надо.

— Мне кажется, что подавляющее большинство всевозможных фондов создается для их президентов и приближенных к ним людей, для того, чтобы конвертировать рубли и как-то на это жить. Тех, кто делает реальные вещи, думаю, немного,

— Ну за всех-то говорить не стоит. Всякие есть. Правда, я недавно столкнулся с одним человеком, который предложил поставить нашу выставку на широкую ногу. Для чего надо добрать еще работ. Меня он просил достать ему документ на вход в зону. А потом дошли сведения о том, что он оказался величайшим авантюристом, подписал с американцами фиктивный контракт на 80 тысяч долларов. Сам он отсидевший. И представляешь, что для него может значить свободный вход во все зоны? Какой у него может появиться авторитет — гуляет по зонам и передает все, что нужно.

— Трудно ли было добиться такого разрешения в первый раз?

— Сейчас стало сложнее. А тогда пошла волна всеобщего энтузиазма, и в благородных начинаниях старались не отказывать. Однако на местах офицеров охраны приходилось убеждать дня два. Но когда они в конце концов воспринимали идею, то с большим удовольствием шли навстречу.

— Но ведь заключенным по закону ничего этого делать нельзя. Значит, вы собирали вещи, которых быть не должно?

— Да, но офицеры об этом прекрасно знали. Более того, это был целый бизнес. Все это идет через тех же офицеров на волю за чай. Раньше на строгом режиме можно было иметь только шариковую ручку с синей или черной пастой. Запрещены были не только фломастеры, но и ручки других цветов. Но, думаю, сейчас эти инструкции отменены. Во всяком случае в следственных изоляторах Москвы уже есть постановление, разрешающее заниматься какими-то творческий делами. И поскольку напряжение в этих вопросах уже снято, то у меня пропало желание заниматься такими проблемами.

— Видимо, и ты внес в это послабление закона определенную лепту?

— Наверное, потому что мы впервые в Союзе провели выставку творчества зэков. Конечно, это имело значение. И потом была создана при Моссовете комиссия по содержанию следственных изоляторов. Меня пригласили, и я ходил пару раз на заседания, высказывал свои идем. Что-то, видимо, капнуло, без ложной скромности говоря.

— Посещение тюрем, видимо, эмоционально дело непростое?

— Во Владимирском централе мы ощущали жуть, такие там флюиды в воздухе, такие наслоения! Вся эта серая шаровая краска, и люди в полосатых телогрейках, живущие в клетках, как в зверинце... Когда мы после этого пошли в городскую столовую, то Лена Шерстобитова даже поесть не смогла. Я-то, человек толстокожий, смог, а она даже не притронулась.

— Что можно делать в тюрьме при отсутствии материала и инструментов?

— Заключенные очень изощренны. Они могут вытаскивать нитки из носков и что-нибудь плести. Или лепить из хлебного мякиша. В моей коллекции есть потрясающие трехсантиметровые кроссовочки, таким образом вылепленные и раскрашенные. Разве можно на воле заставить человека сделать такие? Ему надо дать 8 лет камерного заключения, и тогда он, чтобы совсем не отупеть, сделает. В тех условиях в людях реализуются способности, о которых на воле они и не подозревают.

— Много ли там одаренных художников?

— Я бы не сказал. Все, что они делают, — на 90 процентов китч.

— А что делают в колониях?

— Это зависит от промышленной специализации колонии. В лесных делают всевозможные деревянные вещицы. Там, где работают с металлом, популярны, например, выкидные ножички, так называемые “хнопари”. Их делают целые бригады поточно. И потом за чай через офицеров они поступают на волю. Такой “кнопарь” стоит три пачки чая. Но это, конечно, не боевое оружие, а скорее изделия декоративно - прикладного искусства.

— Видимо, у каждой зоны, как и у каждого народного промысла (Хохломы, Палеха...) есть свой почерк?

— Конечно. Мы хотели собрать как можно больше материала для грядущих исследователей. Чтобы можно было проследить, как возникали какие-то направления, как они. развивались, чтобы, взяв в руки какую-то вещицу, можно было бы сказать, где и когда она сделана и кто родоначальник этого направления. Была идея создать приличный альбом. И даже нашелся человек, давший на него деньги. Но подготовка альбома подзатянулась, цены подскочили в 10 раз, и ничего уже с этим делом не получается.

— Ты показывал работы наших заключенных американцам. Можешь ли ты сравнить заокеанскую “садиловку” с нашей?

— Ее можно сравнить, пожалуй, только с космическим кораблем будущего века. Правда, эта калифорнийская тюрьма Сан Бруно — образцово - показательная. Туда попадают по первому разу на срок от трех месяцев до пяти лет, как правило, за хулиганство или легкую наркоту. Там около тысячи заключенных, и все цветные, я видел только одну белую женщину. Здание тюрьмы круглое, разделенное на секторы-бараки. Обитатели каждого сектора имеют униформу своего цвета, совпадающего с цветом постеленного в секторе паласа. А в центре тюрьмы стоит огромный семиметровый пульт, набитый электроникой и телеэкранами. Он управляет всем и надзирает за всем.

Условиям жизни в этой тюрьме позавидует большинство наших свободных соотечественников. Обед можно выбирать, в меню одно первое, 3—4 вторых, 15 салатов. Из напитков все, кроме пива. Ну а бананы-апельсины — это как у нас на заводе бесплатная газировка без сиропа. В туалете стоит контейнер метр на метр с одноразовыми зубными щетками...

Однако мужчины и женщины разделены и встречаются только в учебных классах во время занятий. Там есть компьютерный класс, художественный, театральный и скульптурный. И человек, отсидевший с годик, может получить пару профессий. А заодно укрепить здоровье и очиститься от шлаков. Поскольку ни пить, ни колоться там нельзя.

Тюрьма расположена в живописном районе — вокруг сосны, чистый воздух и регулярная солнечная погода. Но перед нашим приездом был побег, поэтому нам не разрешили провести пресс-конференцию прямо в тюрьме. Кому-то все-таки хочется и оттуда убежать.

— И куда же девается все, что они рисуют и ваяют?

— Рядом с тюрьмой есть магазин, в котором продают поделки заключенных. Стилистически они довольно близки к работам наших зэков, правда, нет той изощренности в технологии. Это тот же китч, но с другой символикой. Если у нас рисуют решетку и колючую проволоку, то у них ядро, прикованное к ноге. Но у нас за это наказывают, а у них продают в магазине и деньги отдают автору.

Любопытно, что паренек-продавец этого магазина — тоже заключенный, которому осталось сидеть два. Года. Днем он в магазине, а вечером возвращается спать в тюрьму.

— После вашего посещения Штатов весь мир облетела фотография, на которой рядышком стоят Александр Еременко, Александр Ткаченко и Анджела Дэвис. Где вы с ней познакомились?

— Прямо там и познакомились — в тюрьме Сан Бруно. В свое время она там отсидела, а теперь по старой памяти приезжает и читает лекции по женскому и негритянскому вопросам. Анджела Дэвис по-прежнему коммунистка, но недавно вышла из ЦК, так как. американская компартия оказалась консервативной организацией, не принявшей горбачевские реформы. Недавний кумир советских людей энергична, выглядит молодо, занимается большой общественной работой, читая лекции не только в Сан Бруно, но и в Беркли, и во многих других местах.

— Как в американской тюрьме с чтением книг?

— Они их там не только читают, но и печатают. Есть типография, в которой заключенные издают книжки своих стихов и прозы. Предложили и мне, но нам нужно было уже уезжать. А было бы здорово — вернуться в Москву с книжкой, изданной в американской тюрьме. В то время книг у меня еще не было, и эта была бы первой.

— А чем ты занят сейчас?

— Пытаюсь поставить на ноги фирму “Моби Дик”. Это частное предприятие с правом издательской деятельности. Но пока не хватает денег, ищу спонсоров для того, чтобы купить полный, издательский цикл. Нужна еще портативная типография.

— Что в ней будет печататься?

— Фирма “Моби Дик” работает под эпиграфом из Мэлвилла: “Белый Кит — вот цель нашего путешествия. И мы будем искать его и за мысом Доброй Надежды, и за мысом Горн, и за норвежским Мальштремом, и за пламенем погибели”!

— Приятно брать интервью у поэта — обязательно услышишь что-нибудь очень красивое!

— Наша продукция будет гораздо красивее!

Интервью взял Владимир ТУЧКОВ

Фото Александра АБАЗЫ

 

к   с п и с к у